Собибор.Восстание в лагере смерти.

 

Собибор.Восстание в лагере смерти.

Часть 1.2.3. Художественный фильм



29.03.2012


Семен Виленский, Григорий Горбовицкий, Леонид Терушкин

                            

 

 

 

 


 

От составителей

14 октября 1943 года произошло восстание в лагере Собибор, одном из лагерей смерти, созданных на территории Польши немецкими фашистами для «окончательного решения еврейского вопроса» – полного уничтожения евреев Европы.

Восстание в Собиборе – одна из самых героических страниц в истории еврейского Сопротивления в годы Второй мировой войны, единственный за время войны случай, когда из лагеря смерти бежали сотни заключенных и была убита бóльшая часть находившихся в зоне лагеря эсэсовцев. Это восстание уникально по плану, по исполнению и по кратковременности подготовки.

На Западе о нем издано немало книг и создано несколько фильмов. А в России оно мало кому известно, хотя руководил восстанием советский офицер Александр Аронович Печерский.

Первое в СССР сообщение о лагере смерти Собибор появилось 6 августа 1944 года в газете «Красная звезда» в очерке Вас. Гроссмана «В городах и селах Польши». Более подробно о лагере и о восстании в нем рассказала «Комсомольская правда» 2 сентября того же года в корреспонденции под названием «Фабрика смерти в Собибуре». Авторы корреспонденции вскоре после освобождения Красной Армией западных районов Украины и Белоруссии и вступления ее на территорию Польши (июль 1944 года) встретили там нескольких уцелевших узников Собибора, которые рассказали им о том, «что видели, что пережили за колючей проволокой немецкого концлагеря». Александр Печерский откликнулся на эту корреспонденцию письмом, опубликованным в той же газете 31 января 1945 года, в котором более подробно рассказал о восстании.

Вскоре после этого, еще до окончания войны, в Ростове-на-Дону, родном городе Александра Печерского, небольшим тиражом вышла его книга «Восстание в Собибуровском лагере». Эта книга давно уже стала библиографической редкостью.

В том же 1945 году в журнале «Знамя» (№ 4) был опубликован очерк П.Антокольского и В.Каверина «Восстание в Собибуре», который был потом включен во всемирно известную «Черную книгу» – сборник документов об уничтожении евреев на оккупированной нацистами территории Советского Союза. Книга была подготовлена к печати еще в начале 1946 года. Но советские органы пропаганды не желали публиковать информацию о целенаправленном уничтожении немецкими фашистами еврейского народа. Разрешалось писать только в общем виде – об уничтожении «советских людей». В ходе повторного этапа редактирования рукописи книги в конце 1946 – начале 1947 года из текста в соответствии с указаниями высоких партийных «инстанций» изымались отдельные фрагменты. Вот один из таких примеров. П.Антокольский и В.Каверин в упомянутом очерке описывают жесточайшие мучения, которым немцы перед расстрелом подвергли пойманных при попытке побега узников Минского трудового лагеря СС. Со слов Печерского, находившегося до Собибора в этом лагере, авторы пишут: «Эта группа в пятьдесят человек состояла исключительно из евреев-военнопленных. Двух их них Печерский знал лично: Борис Коган из Тулы и Аркадий Орлов из Тулы». Эти две фразы были изъяты и не вошли в текст, подписанный к печати летом 1947 года. Несмотря на все усилия редакторов, в октябре того же года на издание «Черной книги» был наложен запрет.

Этот запрет действовал в СССР почти пятьдесят лет. Лишь перед самым распадом Союза книга была издана, и то не в РСФСР, а на Украине (Киев, 1991, Запорожье, 1991). (В сильно сокращенном виде, в частности без очерков о Бабьем Яре и Собиборе, книга была опубликована в 1991 году в литературном ежегоднике «Год за годом», № 6/90.) После распада СССР книгу издали в Литве (Вильнюс, 1993). В Российской Федерации книга не издана и поныне.

За прошедшие с окончания войны шестьдесят лет вышли только две книги, посвященные восстанию в Собиборе: «Возвращение нежелательно» В.Томина и А.Синельникова (М., 1964) и «Длинные тени» М.Лева (М., 1989).

Первая из них имеет скорее художественный, а не документальный характер. В беседе с одним из составителей настоящей книги В.Томин сказал, что в их книге «довольно много было художественного вымысла». Он и второй автор, А.Синельников, понимали, что неизбежно возникнут трудности с изданием книги о восстании евреев, в которой никто, кроме евреев, не фигурирует и фамилии и имена – исключительно еврейские. Поэтому в ней отсутствует слово «евреи» и изменены некоторые имена и фамилии, а также добавлены вымышленные персонажи.

Книга М.Лева, роман на документальной основе, издана в период перестройки, когда цензура несколько ослабла. Однако и в ней были купюры – следы, как недавно рассказывал сам автор корреспонденту одной из израильских газет, «беспощадной советской цензуры, особенно бдительной к еврейской литературе».

Обе эти книги, как и книга Печерского, теперь являются библиографической редкостью. Книги же о Собиборе Юлиуса Шелвиса, Мириам Нович, Ричарда Рашке, Томаса Блатта и других авторов, изданные на Западе, к сожалению, недоступны российскому читателю, так как они не только не переведены на русский язык, но даже и в оригинале отсутствуют в главных столичных библиотеках.

Следует упомянуть еще о документальном фильме «Восстание в Собиборе» (1989), созданном кинорежиссерами Павлом Коганом (СССР) и Лили ван ден Бергх (Голландия). Этот фильм, почти неизвестный в нашей стране, повествует главным образом о жизни в 80-е годы нескольких еще живых участников восстания и побега. О самом восстании в фильме приводятся только несколько весьма кратких свидетельств.

В самые последние годы на нескольких сайтах Интернета (в основном на английском языке) размещено много материалов, разносторонне освещающих восстание в Собиборе. Эти материалы широко использованы составителями. Составителям удалось также получить и использовать в своей работе две весьма содержательные книги зарубежных авторов. Это книга журналистки и историка Мириам Нович «Собибор. Мученичество и восстание», в которой собраны свидетельства двадцати семи уцелевших узников Собибора, проживавших (кроме А.Печерского) вне пределов России. (Эту книгу и ее машинописный перевод на русский язык предоставил составителям В. Томин.) Вторую книгу – основательный труд Юлиуса Шелвиса «Лагерь уничтожения Собибор» (на немецком языке) – любезно предоставил составителям сам автор. Он же прислал нам готовящийся к печати английский перевод этой книги.

В распоряжении составителей оказался ряд документальных материалов из архивов участников восстания – наших сограждан, а также из архивов лиц и учреждений, изучавших историю восстания в Собиборе. Прежде всего, это рукопись неизданной книги Александра Печерского «Восстание в Собиборе» (1972), в которой оно освещено значительно полнее по сравнению с изданием 1945 года. Большой интерес представляют также не публиковавшиеся до сих пор письма и документы, касающиеся судьбы А.Печерского после восстания. Эти документы предоставлены составителям другом Печерского писателем Михаилом Левом, который сам во время войны бежал из немецкого плена, был начальником штаба партизанского полка в оккупированной Белоруссии.

Составители поставили перед собой задачу, опираясь на эти материалы, познакомить российского читателя с историей восстания в Собиборе, создать документальное повествование о нем.

Все сообщаемые в книге сведения сопровождаются ссылками на соответствующий источник.

Тексты использованных источников в ряде случаев приводятся с необходимой корректорской правкой.

Вставки в цитируемых текстах заключены в квадратные скобки. Курсивом в таких вставках выделены слова, принадлежащие составителям.

 <…>

При воспроизведении иноязычных собственных имен возможны неточности, связанные с многовариантностью этих имен в разных источниках.

 

***

Глава 2

Собибор. Жизнь и смерть в лагере

22 сентября 1943 года в Собибор прибыл состав, доставивший из Минского трудового лагеря СС две тысячи евреев, в том числе женщин и детей. Большинство из них были жителями Минского гетто, которое через месяц, 23 октября, было ликвидировано <…>. (Последние его обитатели были расстреляны в Малом Тростянце.)

Аркадий Вайспапир вспоминает:

«17 сентября 1943 года все заключенные арбайтслагеря [трудового лагеря (нем.)] и пригнанные из гетто более 1000 человек были погружены в товарные вагоны. Узникам было объявлено, что их отправляют на работу в Германию. Трое суток томились люди без хлеба и воды, „замурованные“ в вагонах с заколоченными окнами. На четвертые сутки 2000 человек (не считая тех, кто умер в пути) оказались не в Германии, а в Польше, в лагере смерти Собибор» 1

Среди заключенных, прибывших в этом эшелоне, были и советские военнопленные <…>, в том числе лейтенант Александр Печерский. Он рассказывает 2:

«Собибор – маленький, тихий населенный пункт вблизи Влодавы в Люблинском воеводстве (Польша). В лесах вблизи Собибора проходила железнодорожная ветка от Белжеца в Хелм <…>. Этот край находится вдалеке от главных маршрутов и городов.

В марте 1942 года по специальному приказу Гиммлера в этих местах был построен концентрационный лагерь – лагерь смерти <…>. Его существование было окутано тайной…

Лагерь смерти в Собиборе на первый взгляд производил впечатление небольшого селения. Сквозь изгороди просматривались дорожки, посыпанные черным гравием. Направо от главных ворот находился полустанок Собибор.

Этот лагерь вначале был разделен на три сектора <…>. В первом секторе находились мастерские – портняжная, сапожная. В этих мастерских фашисты перешивали на себя одежду убитых людей и посылками отправляли домой. Здесь же находилась столярная мастерская. В этом секторе были два жилых барака для узников, мужчин и женщин, которые обслуживали эсэсовцев и продолжали строительство лагеря.

Второй сектор: сюда приводили вновь прибывших людей [как правило, это были евреи]. Здесь их раздевали. Здесь они оставляли одежду и все остальное, что им принадлежало, и затем переходили в третий сектор.

В третьем секторе находились газовые камеры, так называемые „бани“. Этот сектор был особо замаскирован ветками от постороннего глаза . Общаться с этим сектором узники первого сектора не могли. Кто хоть раз попадал в третий сектор, обратно не возвращался. Там работали свои узники, которые периодически, через каждые десять – пятнадцать дней, уничтожались, ибо люди не выдерживали и сходили с ума. Этот сектор был полностью изолирован от всего лагеря, и все без исключения заключенные этого сектора уничтожались...

[Вот что рассказывает об этом Гершель Цукерман: «…Техника, предназначенная для умерщвления, была так хорошо замаскирована, что почти еще в течение 10 недель [после прибытия] я думал, что другие, прибывшие со мной, находятся в трудовом лагере. На кухне, где я работал, мы варили суп для заключенных 3-го лагеря. Украинские надсмотрщики приходили за кастрюлями. Однажды я положил в мучной шарик записку на еврейском языке: „Братья, сообщите нам: что стало с теми, кого перевели в третий лагерь?“ Ответ пришел ко мне в записке, приклеенной к дну кастрюли: „Было бы лучше, если бы вы об этом не спрашивали. Здесь они все были задушены газом, и мы должны были их похоронить“»3.]

Второй и третий секторы были изолированы друг от друга проволочными заграждениями и соединялись между собой двумя проволочными коридорами, замаскированными ветками. Один коридор служил для перехода обнаженных мужчин из барака, где они оставляли свою одежду, прямо в „баню“, а второй – для женщин и детей, которые „по дороге“ заходили в барак, где находилась „парикмахерская“ и где им обрезали волосы.

В северной стороне через несколько месяцев после того, как начал функционировать лагерь, началось строительство четвертого сектора – „Норд-лагеря“ [Северного лагеря], а летом 1943 года приступили быстрыми темпами к строительству оружейной мастерской, где должны были сортировать и разбирать советское оружие».

Строительство упоминаемого Печерским Норд-лагеря началось после распоряжения Гиммлера от 5 июля 1943 года о преобразовании лагеря Собибор из лагеря уничтожения в обычный концлагерь. В соответствии с этим распоряжением на территории Собибора нужно было построить склады для хранения трофейного советского оружия и мастерские для его восстановления, а также для изготовления гранат и других видов военного снаряжения (вероятно, тоже с использованием трофейных советских боеприпасов). Однако подчиненные Гиммлера предложили, не меняя основной функции лагеря – уничтожения евреев, одновременно проводить работы с трофейным советским оружием. 24 июля Гиммлер согласился с этим предложением. Возможно, сразу после этого и началось, разумеется силами заключенных (об этом сообщает А. Вайцен4), строительство Норд-лагеря. Еще до окончания строительства в Собибор уже начало прибывать советское трофейное оружие. Была сформирована новая рабочая команда в составе пятидесяти женщин и шестидесяти мужчин, которые приступили к сортировке этого оружия5.

О доставке оружия в лагерь свидетельствует бывший узник Собибора А. Ротенберг. В своих воспоминаниях он пишет, что в конце лета 1943 года в Собибор доставили два вагона оружия. Сначала оружие разгрузили в Норд-лагере для чистки, а потом переправили на военные склады, на строительстве которых он работал 6.

Александр Печерский:

«Между первым и вторым секторами стояли офицерские домики и жилые бараки охраны <…>. Рядом со вторым сектором находился хозяйственный двор, где фашисты держали для себя кроликов и около трехсот гусей, которых гоняли по полю, когда в „бани“ загоняли людей. Гуси своим гоготом заглушали их крики.

Весь лагерь в целом был опоясан тремя рядами проволочного заграждения высотой в три метра. За третьим рядом колючей проволоки была заминированная полоса шириной пятнадцать метров, которую отгораживала тонкая проволока с надписями на трех языках (немецком, польском, украинском): „Внимание! Заминировано!“ <…>. Дальше – ров, заполненный водой, и еще ряд проволочного заграждения.

Администрация лагеря состояла из пятнадцати – двадцати эсэсовцев. Охрана лагеря – из 120 – 150 власовцев. В полутора километрах от лагеря находилась резервная охрана из 120 человек. Через каждые пятьдесят метров стояли вышки с пулеметами, а между рядами колючей проволоки ходили вооруженные часовые».

Печерский называет охранников лагеря, советских граждан, «власовцами», что не отвечает действительности. Печерский делает это, по-видимому, в соответствии с существовавшими в то время (1972 год) цензурными требованиями. Большая часть бывших узников лагеря называет их «украинцами» или «украинскими охранниками». Подробнее об этом см. в книге, в главе 9 (не вошедшей в данную публикацию). Здесь отметим только, что предупредительные надписи были сделаны, как указывает выше Печерский, на трех языках, включая украинский.

Вот как описывает систему охраны лагеря бывший вахман [охранник (нем.)] М.Разгоняев, служивший в лагере с мая 1942 по июль 1943 года:

«По окружности лагеря, за ограждением из колючей проволоки, размещались посты охраны – по два вахмана через каждые двести метров, так что они могли видеть и слышать друг друга. Их задачей было следить, чтобы никто посторонний не мог близко подойти к лагерю и чтобы предотвратить попытки бегства узников через ограждение. Помимо этого по углам лагеря были установлены стационарные сторожевые вышки, на которых днем и ночью дежурили вахманы.

Внутри территория лагеря также охранялась. Секторы лагеря были отделены друг от друга системой проволочных ограждений, и все переходы между ними были под тщательным наблюдением охранников, следивших за тем, чтобы никто из доставленных в лагерь для уничтожения, а также никто из рабочих команд не мог совершить побег, преодолев проволочное ограждение. Дополнительным элементом охраны, предотвращающим возможность побега, был пост у ворот лагеря, где вахманы дежурили под надзором фольксдойче [этнические немцы - выходцы из других стран]. Вообще работа всех дежурящих вахманов контролировалась вахманами или обервахманами из фольксдойче. (Они имели статус более высокий, чем наш – он приравнивался к статусу немецких солдат.)

Таким образом вся эта система охраны делала невозможной любую попытку побега» 7.

Продолжим рассказ А.Печерского.

«Среди сосен и елей возникла фабрика смерти. <...>

Первый транспорт узников прибыл в Собибор 8 мая 1942 года из Демблина. Из этого транспорта отобрали молодых, здоровых мужчин, а остальных уничтожили. [До этого, вероятно 3 мая, были казнены евреи, работавшие при постройке лагеря8.]

Последующие транспорты, которые вскоре начали приходить почти ежедневно , привозили узников из оккупированных гитлеровскими войсками стран – Польши, Чехословакии, Австрии, Франции, Голландии. <...> С каждым транспортом в лагерь поступало не менее двух тысяч человек. [Были периоды, когда в день прибывали два, а иногда и три со­става 9.]Фабрика смерти приступила к реализации гитлеровского плана уничтожения людей .[Речь, конечно, идет об «окончательном решении еврейского вопроса», то есть об уничтожении евреев.]

Когда прибывает очередной эшелон, на аппель-плаце [месте для построения и поверки заключенных] быстро строятся узники: банно-команда [точнее – банхоф-команда (от немецкого Bahnhof – вокзал)], носильщики вещей и парикмахеры. Издалека слышен металлический звук останавливающихся в тупике вагонов. Вначале выходит банно-команда. В ее обязанности входит встречать эшелоны с людьми, помогать в выгрузке, после этого чистить и мыть вагоны, так как они отправлялись за новыми жертвами. У этой команды только одно рабочее место – железнодорожный перрон внутри лагеря. Отсюда начинается цикл смерти. Открываются запоры вагонов и выводят жертвы. Их проводят через большой барак без окон, с открытыми настежь дверьми с обеих сторон. В этом бараке из рук проходящих забирают их багаж. Люди идут и не имеют понятия, что идут на смерть. Люди неохотно расстаются со своими вещами, особенно женщины. Удар плеткой быстро смиряет упорных. Эти люди не знают правды о месте, куда их привезли. Нет смысла им говорить – все равно не поверят.

Потом их проводят мимо уютных домов эсэсовцев, на которых красовались надписи: „Родина Христа“, „Веселая Блоха“, „Ласточкино гнездо“. Людям и в голову не приходило, что, читая эти надписи, они идут прямо по направлению к смерти. Обершарфюрер СС Герман Михель, садист, любил беседовать с вновь прибывшими заключенными. Он рассказывал им, что они будут работать на Украине, что им дадут новую одежду после посещения бани, в которую их сейчас отведут… Он говорил им это, зная, что через час они будут мертвы.

Иногда прибывшим говорили, что они прибыли сюда на работу и должны пройти санобработку. Для того чтобы прибывшие верили, что они находятся в рабочем лагере, заключенные лагеря были одеты в городские костюмы. И люди верили. <...>

Человеческая жизнь длилась здесь не более двух часов. Лишь небольшое число специалистов избегало уничтожения.

Людям предлагали раздеться. Женщины с детьми шли по своему коридору в „баню“. По дороге они заходили в „парикмахерскую“, где им безобразно обрезают волосы ножницами. Прижимаясь друг к другу, женщины стараются укрыть свои тела перед мужчинами. Но эсэсовец Френцель, начальник первого сектора, бьет молодых женщин плеткой, заставляя их открыться. <...> Женщин через проволочный коридор гонят дальше, в газовые камеры. Парикмахеры быстро собирают кучки человеческих волос, детские косички, сплетенные, как мышиные хвостики, и запихивают в мешки. Потом они будут использованы в промышленных целях.

Мужчин раздевали отдельно, обычно на площади, как летом, так и зимой. Потом голых людей направляли по коридору в газовые камеры.

Команда третьего сектора, после того как эсэсовцы открывали двери „бани“, выносит оттуда трупы, разделяет сцепленные в предсмертных судорогах тела и кладет их на землю. После этого „дантисты“ открывают каждому рот и, если находят золотые зубы, вырывают или выламывают их. Эти зубы идут в доход фюреру.

Эсэсовцы заставляли даже обыскивать трупы – в поисках золота или жемчуга.

Летом трупы лежали под палящим солнцем, над ними носились тысячи мух и других насекомых, поэтому необходимо было поторапливаться и копать более глубокие и широкие ямы для того, чтобы обеспечить место для жертв из вновь прибывающих транспортов.

Человеческий мозг не в состоянии был поверить в дейст­вительное существование такого лагеря…

Людей, прибывающих из стран Европы, кроме Польши и Советского Союза, привозили в Собибор в классных вагонах. Ведь им говорили, что они едут на работу. [По прибытии они видели обычную станцию с расписанием прихода и отхода поездов по разным направлениям, с табличками билетных касс и прочим – все, разумеется, фальшивое. Поэтому из поезда люди выходили спокойно 10.] [Этой же цели – создать впечатление у прибывших узников, что они прибыли в хороший лагерь и им тут плохо не будет, – служила и красивая форма членов банхоф-команды, специально для них сшитая 11.] Первое время от них требовали, чтобы по прибытии в Собибор они отправляли домой почтовые открытки, в которых было бы написано, что они благополучно прибыли в Польшу и должны отправиться дальше <…>. Однако все это было ложью – никакого „дальше“ не было. В Собиборе, в секторе три, их ожидал конец, ожидала смерть.

Эсэсовец Зигфрид Вольф <…> подходил к голым ребятишкам, которых гнали в газовую камеру, раздавал им конфеты, гладил по головкам и говорил: „Будьте здоровы, дети, все будет хорошо!“

Начальник третьего сектора обершарфюрер Болендер имел собаку Барри. Он называл ее „менш“, т. е. человек. Когда он натравливал ее на человека, то кричал, обращаясь к собаке: „Человек, хватай собаку!“ Болендер приучал своего пса бросаться на голых людей, особенно на мужчин, которых он потом пристреливал».

Прервем здесь рассказ А.Печерского, чтобы привести отрывок из воспоминаний бывшего узника Собибора Шломо Шмайзнера.

Случалось, что очередной эшелон прибывал вечером, когда газовые камеры уже не работали. Шломо Шмайзнер рассказывает:

«У меня сохранилось ужасное воспоминание о дне, когда я присутствовал при прибытии состава из Майданека. Я не знаю, сколько там было узников. Исхудавшие, изможденные, они были одеты в полосатую одежду. Их пригнали ударами палок во второй лагерь. Их не могли уничтожить в этот день, так как газовые камеры не работали. Они провели эту ночь под открытым небом, на земле, ожидая своей смерти. В их голосах не было ничего человеческого, это были стоны раненых животных, крики больных птиц. Мы дрожали от ужаса, слыша их.

Эсэсовцы тоже не спали, среди ночи они избивали несчастных палками и хлыстами. Еще долго после смерти этих узников, казалось, слышны были повисшие в воздухе над Собибором их стоны»12.

Продолжим рассказ А.Печерского:

«В апреле 1943 года лагерь посетил рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в сопровождении Адольфа Эйхмана <…> и других высокопоставленных лиц гитлеровской Германии.

В связи с его визитом в лагере очень тщательно готовились, и так как в это время не было „обычных“ транспортов, в лагерь специально доставили триста узниц, молодых и красивых, которых загнали в газовые камеры „в честь“ Гиммлера, дабы он мог наблюдать работу газовых камер.

Гиммлер приказал откопать все трупы, сжечь их и в дальнейшем также сжигать тела убитых узников из вновь прибывающих эшелонов и уничтожать все улики нацистских злодеяний, так как приход Красной Армии становился все более вероятным.

В Собиборе не было крематория. Быстро начали строить примитивные средства уничтожения следов преступлений. Выкопали большой ров, над ним, на подпорках из кирпича, положили рельсы, а под ними установили колосниковую решетку. На рельсы клали высокими штабелями человеческие тела. Вокруг мертвых тел клали дрова, все обливали керосином или бензином и поджигали.

Костры горели днем и ночью. Они были видны за много километров от Собибора. Запах горящих трупов распространялся очень далеко, и жителям близлежащих деревень было трудно дышать…»

***

Приведем свидетельства некоторых из палачей Собибора.

Франц Штангль, бывший комендант Собибора (а позднее – комендант Треблинки), во время суда над ним так ответил на вопрос «Сколько человек могло быть убито за один день?»: «По вопросу о количестве людей, пропускаемых через газовые камеры за один день, я могу сообщить, что по моей оценке транспорт из тридцати товарных вагонов с тремя тысячами человек был ликвидирован за три часа. Когда работа продолжалась около четырнадцати часов, уничтожалось от двенадцати до пятнадцати тысяч человек. Было много дней, когда работа продолжалась с раннего утра до вечера»13.

Обершарфюрер СС Эрих Бауэр свидетельствует о процедуре отравления газом в лагере Собибор, где он служил с апреля 1942 по ноябрь 1943 года:

«Наверное, три или четыре раза я тоже водил группы [узников] по коридору к газовым камерам. В конце концов никто из постоянного штата Собибора в то время не мог избежать необходимости исполнять эту и все остальные функции, связанные с процессом уничтожения.

Может показаться удивительным, что евреи шли на смерть, ни о чем не подозревая. Сопротивление встречалось крайне редко. Евреи начинали что-то подозревать тогда, когда они уже находились в газовых камерах. Однако к этому времени пути назад уже не было. Камеры были набиты битком… Двери герметически закупоривались, и немедленно камера начинала заполняться газом. Приблизительно через двадцать – тридцать минут в камерах наступала полная тишина; люди были отравлены и мертвы. Тогда камеры открывали, евреи-рабочие выволакивали убитых из газовых камер и в вагонетках перевозили жертвы к могильным ямам. Позже жертвы кремировались»14.

Свидетельство унтершарфюрера СС Эриха Фукса на судебном процессе «Собибор – Болендер» (г. Дюссельдорф, ФРГ):

«Мы выгрузили мотор. Это был тяжелый двигатель мощностью, по крайней мере, в двести лошадиных сил. Мы установили его на бетонный фундамент и подсоединили трубу к выхлопному отверстию. <...> Химик, которого я знал по Белжецу, вошел в газовую камеру с измерительными приборами и удостоверился в достаточной концентрации газа. <...> Еврейских женщин заставляли раздеваться на открытом месте рядом с газовой камерой, и офицеры СС и их украинские помощники заводили людей в газовую камеру [Вопрос о национальности помощников немецких палачей обсуждается в главе 9, не вошедшей в публикуемые здесь фрагменты.] Когда женщины были закрыты в газовой камере, мы с Болендером запускали мотор. Мы вместе стояли около двигателя и переключали его из положения „нейтральный“ в положение „камера“, и тогда газ начинал поступать в газовую камеру… Примерно через десять минут женщины были мертвы»15.

Свидетельство обершарфюрера СС Курта Болендера:

«Перед тем как евреи раздевались, обершарфюрер Михель произносил перед ними речь. В этих случаях он обычно надевал белый халат, чтобы создать впечатление, что он врач. Михель объявлял евреям, что их пошлют работать, но перед этим они должны принять душ и подвергнуться дезинфекции, чтобы предотвратить распространение болезней… После раздевания евреев направляли в так называемый „шланг“ [коридор]. Их вели к газовым камерам не немцы, а украинцы… После того как евреи заходили в газовые камеры, украинцы закрывали двери. Мотор, от которого подавался газ, включали украинец по имени Эмиль [Костенко16] и немец по имени Эрих Бауэр из Берлина. После отравления газом дверь открывали и выносили трупы…»17

Отметим, что Эрих Бауэр не указывает, кто управлял подачей газа, Эрих Фукс указывает на себя и Болендера, а Болендер – на украинца и Эриха Бауэра.

***

Тот, кто не был сразу отправлен в газовые камеры, а был оставлен в лагере для выполнения различных работ, мог считать, что он вытащил счастливый билет. Но жизнь и таких «счастливчиков» находилась под постоянной угрозой. Смерть же в газовой камере была только отсрочена.

Еще один отрывок из рукописи А. Печерского:

«Группа узников ходила в лес на заготовку строительных материалов и дров. Они были нужны для строительных работ в лагере и для сжигания трупов.

Унтершарфюрер СС Карл Вольф заставлял рабочих забираться на высокие деревья и привязывать на высоте веревку с тем, чтобы легче было валить дерево. Когда ствол был уже подрублен, Вольф заставлял тянуть за веревку, не дожидаясь, когда человек слезет с дерева. Человек падал с дерева и моментально погибал или получал тяжелые увечья. [Как правило, травмированных узников отправляли в так называемый «лазарет» (см. ниже), где их убивали.]

Однажды из группы в тридцать человек двое убежали. Тогда нескольких узников из этой группы убили тут же в лесу, а остальных расстреляли в лагере для устрашения других»18.

Вот как описывает этот случай бывший узник Собибора Симха Бялович:

«…Я узнал, что заключенные из лесной команды готовят побег.

Во время работы в лесу двое заключенных, которые пошли с охранником за водой и хлебом, убили его топором, а когда второй охранник пришел посмотреть, что происходит, заключенные убежали.

Только польские евреи, знавшие язык и этот район, могли надеяться выжить после побега. Десять заключенных-голландцев, работавших в этой группе, не тронулись с места: не зная ни польского, ни украинского языка, они не имели никакой надежды. Подхлебнику, убившему охранника, и второму заключенному, Копфу <…>, удалось бежать. Но последний, как я узнал об этом позднее, был убит уже после освобождения в своей деревне польскими фашистами.

Все остальные члены группы были схвачены и возвращены в лагерь. Во время переклички всех членов этой команды вывели на плац со связанными за головой руками. Френцель произнес речь о низости этого преступления, и десять членов команды убили в отместку за убитого охранника» 19.

Это событие произошло в июле 1943 года.

И снова рассказывает А. Печерский:

«В первые дни лагерной жизни я украдкой делал очень короткие записи, в которых намеренно неразборчивым почерком отмечал главные факты из пережитого. Только потом, через год, я их „расшифровал“ и значительно дополнил. Вот они… <...>

25 сентября [1943 года]. В этот день в лагере у нас было срочное задание – перебросить уголь с одного места на другое. Поэтому на обед дано было только двадцать минут.

Френцель все время стоял возле лагерника-повара Цукермана <…> и изредка стегал его плетью, чтобы тот по­скорее раздавал пойло, именуемое „супом“.

Прошло около пятнадцати минут после начала выдачи „обеда“. Увидев, что еще около трехсот человек не получили супа, Френцель приказал повару выйти из барака во двор, сесть на землю, сидеть ровно, поджав под себя ноги, а руки держать опущенными. Затем Френцель, насвистывая какой-то марш, стал ритмически наносить удары плеткой по голове и плечам повара. Ноги и руки повара судорожно дергались, кровь залила лицо, он глухо стонал, не смея крикнуть.

Мы смотрели издали на это дикое избиение и не могли вмешаться. Сколько времени оно продолжалось, сказать не могу. Для нас оно показалось вечностью.

Многие, получившие в этот день „суп“, не могли, несмотря на голод, его есть: казалось, он пропитан кровью.

26 сентября. День обычный. Утром нам раздали по кружке кипятку, в двенадцать часов – по кружке воды с затхлой крупой, а вечером – по кусочку хлеба. Двадцать пять человек в добавок к этим порциям получили по двадцать пять плетей за разные „провинности“.

Каким-то чудом я избежал избиения. Случилось это так. Сорок человек нас работало на колке дров. Изголодавшиеся, утомленные люди с трудом поднимали тяжелые колуны и опускали их на громадные пни, лежащие на земле. Френцель ходил между нами и с размаху хлестал толстой плетью, приговаривая:

– Шнель [быстро (нем.)] , шнель!

Он неслышно подошел к невысокому, в очках, худому как щепка, голландцу и остановился за его спиной. [Здесь, как и в других аналогичных случаях, имеется в виду не национальность, а гражданство человека. В данном случае речь идет о голландском еврее.]

Голландец на минуту прервал работу, чтобы протереть стекла очков, и тотчас на его голову опустилась плеть Френцеля. Очки голландца упали на землю, и стекла разбились вдребезги. Полуослепшими глазами тот не различал стоящего перед ним пня. Слабыми руками поднимал он колун и опускал, как попало, на пень.

Френцель взмахнул плетью. Голландец застонал от боли, но не смел оторваться от работы и продолжал раз за разом бить, как попало, колуном по пню. И в такт этим ударам Френцель, улыбаясь, бил его плетью по голове, с которой свалилась шапка.

Я стоял совсем близко, в метрах пяти, от голландца и не в силах был оторвать глаз от этой жуткой сцены. Я как завороженный смотрел на нациста и его жертву, хотя и знал, что за малейший перерыв в работе меня постигнет та же участь.

Проклятый немчура заметил, что я перестал колоть свой пень. Он подозвал меня:

– Ком! [подойди (нем.)]

Затем, вспомнив, видимо, русское слово, добавил:

– Иди, иди!

„Попался! – подумал я. – Теперь и меня изобьет, как голландца. Ну, что поделаешь… Главное, надо показать этому мерзавцу, что я не боюсь его“.

И я твердо выдержал испытующий, насмешливый взгляд Френцеля. Он грубо оттолкнул голландца и сказал на ломаном русском языке:

– Русски зольдат, тебе не есть по нраву, как я наказал этот дурак? Даю тебе ровно пять минутен. Расколешь за это время пень, получишь пачку сигарет. Опоздаешь секунду, всыплю двадцать пять плетей.

Он снова улыбнулся, отошел на несколько шагов от меня и вытянул вперед руку с часами в золотом браслете.

Подавив в себе жгучее желание вцепиться в горло этого борова, я внимательно окинул взором пень и, пока Френцель засекал время, рассчитал, как удобнее всего его расколоть.

Френцель скомандовал:

– Начинай!

Я стал колоть. Колоть здоровенный пень тяжело, страшно тяжело, но я всаживал в него топор так, словно всаживаю его в башку этого зверя, стоящего рядом… Все было как в тумане, я уже ни о чем не мог думать, этот огромный пень заслонил собой весь мир… Но вот последним ударом я доколол его и тогда только почувствовал, что я не в силах еще раз взмахнуть колуном. Несмотря на холодный дождь, все мое тело было облито потом. Поясница и руки мучительно ныли. Сердце сильно билось.

Подняв с трудом голову, я увидел, что Френцель протягивает мне пачку сигарет.

– Четыре с половиной минутен, – сказал он. – Раз обещаль – значит, так. Получай.

Я не мог себя принудить взять сигареты. Благоразумие подсказывало мне: „Возьми. Не возбуждай против себя начальника сектора...“ Но я не мог принять что-либо от этого негодяя, только что избившего несчастного голландца.

– Спасибо, я не курю, – ответил я и пошел к своему месту, чтобы взяться за работу…»20

***

Страшную картину жизни и гибели людей в лагере Собибор, представленную А. Печерским, дополняют многочисленные свидетельства других бывших узников лагеря.

Рассказывает Хелла Феленбаум-Вайс:

«Я не могу точно припомнить, как мы прибыли в Сибибор. По дороге мы проезжали густой лес и затем мы увидели вывеску с надписью „Зондеркоманда“ .

Как во сне я услышала голос одного из немцев, спросившего: „Кто умеет вязать?“ – и я вышла из строя. В результате пережитого голода, я была очень худой и маленькой для моих четырнадцати лет. Немцы велели мне подойти, а затем отвели меня в небольшой домик, где я встретила двух девушек, которых я знала до этого, – Зельду Мец (Кельберман) и Эстер Тернер (Рааб). В детстве мама научила меня вязать носки, так что я могла выполнять работу, состоящую в том, чтобы обеспечивать немцев носками и гладить рубашки эсэсовцам. Плотник сделал для меня маленькую скамеечку, так что когда я слышала шаги эсэсовцев около дома, то я становилась на скамеечку и выглядела несколько выше и старше.

Нет ничего ужаснее, чем чувство беспомощности, когда прямо перед твоими глазами совершаются ужасные преступления и ты ничего не можешь сделать. Что мы, девочки, могли сделать, когда мы видели всех этих людей, которых вели на смерть? Ничего. Однажды в лагерь прибыл специальный транспорт. Люди не были одеты в обычную одежду. Это были заключенные в полосатых робах. Они были страшно истощены и почти падали от голода и слабости. Они были обриты, и невозможно было отличить мужчин от женщин. По лагерю прошел слух, что эти люди <...> прибыли из лагеря смерти Майданек, где вышли из строя газовые камеры. Немцы заставили их лечь на землю, где они просто умирали. Эсэсовец Френцель подходил к ним и поливал их головы раствором хлорки, как будто это были уже трупы. Крики и стоны, которые вырывались у них из горла, были похожи на крики раненых животных. Казалось, что человеческой жестокости нет предела.

Был еще один транспорт, который потряс нас. Прошел слух, что он прибыл из Львова, но в действительности никто точно не знал, откуда прибыли эти евреи. Заключенные из лагеря, которым было приказано очистить прибывшие вагоны, плакали и рыдали, когда они рассказывали об ужасных сценах, которые им пришлось наблюдать. Вероятно, произошло следующее: эти вагоны были плотно набиты людьми, и во время переезда их убили хлором. Их тела были зелеными и кожа отслаивалась при любом прикосновении...»21

Рассказывает Эда Лихтман:

«Шаулю Штарку был поручен уход за гусями. Он должен был кормить их и каждый день выводить их пастись на луг. Если какой-нибудь из гусей не набирал достаточно мяса и жира – плетка хлестала спину Шауля. Однажды один из гусей заболел и подох. Шауль заплатил за это своей жизнью. Френцель, Вагнер, Вейс и Бредов набросились на него с плетями. Когда он, спасаясь от ударов, бросился бежать, то все они побежали за ним, безжалостно избивая его. „Товарищи, отомстите, отомстите!“ – кричал он. И обращаясь к сыну: „Лейбл, Лейбл, отомсти!“ Это были его последние слова.

Мы страдали от голода. Мальчику лет тринадцати, узнику лагеря, посчастливилось найти банку сардин. Френцель проходил мимо и увидел его. „Что это? Здесь вор?“ Он собрал всех вокруг „преступника“ и на глазах у нас застрелил его из пистолета. „Таков будет конец каждого, кто посмеет здесь что-нибудь тронуть!“ – заорал он.

Эсэсовцы отбирали художников из прибывающих с эшелонами людей и поручали им рисовать картины для украшения их жилья и офицерского клуба. Задания включали большой портрет фюрера, портреты „заказчиков“ и увеличенные копии рисунков с почтовых открыток. Некоторые портреты они посылали своим родным в Германию. Художникам поручалось также рисовать различные вывески, например, „Парикмахерский салон“, „Клуб“ („Казино“). Когда работа была закончена, художников отправляли в газовые камеры.

Большое удовольствие доставляли эсэсовцам садистические „гимнастические упражнения“. В дождь, в снег – „прыгайте, как лягушки!“, „бегите быстрее!“, „ложитесь на живот!“, „карабкайтесь!“. Когда мы бежали, они хлестали нас плетками. Когда они уставали, они передавали нас охраннику-украинцу Тарасу, который был не менее жесток, чем они.

После попытки побега группы заключенных „гимнастические упражнения“ стали более частыми. Сначала они были один раз в день, потом – дважды в день, утром и вечером.

Обершарфюрер Шульц и Карл [правильно – Адольф] Мюллер сопровождали „команду“ узников в лес рубить деревья. По пути Мюллер, для удовольствия, наносил топором раны кому-нибудь из узников. Раны кровоточили. Раненые не могли уже выполнять работы по рубке деревьев, и Мюллер передавал их Шульцу, который убивал их из пистолета. <...>

До того как лагерь был окружен минными полями, двое заключенных вырыли землю под проволочными заграждениями и смогли убежать. На следующий день, после общего допроса, каждый десятый заключенный был приговорен к двадцати пяти ударам плетью. Каждый, когда его били, должен был сам громко считать получаемые удары. Если он сбивался, охранники начинали сначала. Так некоторые получали по сто ударов. После того как заложников избили, их отвели на казнь в лагерь № 3. Юная певица, желая разделить участь своего друга, бежала позади заложников, выкрикивая ругательства в адрес эсэсовцев» 22.

В лагере, кроме газовых камер, было еще одно страшное место, которое эсэсовцы цинично называли «лазарет». Об этом «лазарете» рассказывают многие выжившие узники лагеря. Вот, например, выдержка из показаний Моше Бахира на процессе Адольфа Эйхмана.

«„Лазарет“ – это могильная яма, находившаяся примерно в пятистах метрах от лагеря и от места, где мы работали. Если в то время, как мы пробегали свой путь в двести метров с узлами [имеются в виду узлы с вещами людей, отправленных в газовые камеры], кто-нибудь получал травму, или его половые органы были покусаны собакой Берри, то унтершарфюрер Пауль Грот говорил ему: „Что с тобой случилось, бедненький? Кто это тебе сделал? Пойдем со мной в лазарет“. И он уходил с ним. А через несколько минут мы слышали выстрел.

В более поздний период, когда были введены в строй вагонетки, то в „лазарет“ начали отправлять и тех из прибывших с очередным транспортом, которые не могли ходить – больных, престарелых, а также тела умерших в дороге. Всех их загружали в вагонетки и вместо лагеря № 3, т.е. вместо газовых камер, отправляли прямо в „лазарет“. При этом часто мертвые тела укладывали поверх стариков и стариков – поверх больных»23.

Еще одно свидетельство – показания Дова Фрайберга на процессе Адольфа Эйхмана:

«Фрайберг: Вскоре после возвращения с работы проводили „аппель“ – линейку… Потом приходил Пауль и спрашивал: „Кто болен? Кто устал? Кто не хочет работать? Шаг вперед“. Было несколько случаев, когда люди выходили. Большинство понимало намек, и выходившие тоже понимали, но так жить им надоело. Не каждый раз, однако, выходили. Тогда он подходил и говорил: „С тебя хватит, зачем тебе работать? Ты можешь жить лучше. Выходи“. Так он отбирал людей, и был долгий период, когда он каждый вечер это делал – выбирал десять-двенадцать человек. Там служил украинец по имени Тарас, он ему говорил: „Тарас, возьми его в лазарет“. Потом уже нам объяснили, что это такое – лазарет. Сказали: „Знаете, что это – лазарет? Это такое место, что если кто туда входит, то больше не возвращается“.

Прокурор: Что происходило с людьми в лазарете?

Фрайберг: Их немедленно расстреливали…»24

Среди нацистов, работавших в лагере, можно выделить одного, отличавшегося более гуманным поведением по отношению к узникам. Это унтершарфюрер Иоганн Клиер, заведовавший пекарней. Он тайно подкармливал узников. Абрам Маргулис свидетельствует: «Старый немец Клиер заведовал пекарней и часто был по отношению к нам человечен. Ночью, тайком, он передавал нам хлеб»25. Другой бывший узник Собибора, Ицхак Лихтман, вспоминает еще об одном относительно гуманном немце, не указывая его фамилии: «Один из эсэсовцев разговаривал с нами по-человечески. Иногда он приносил нам хлеб. „Одно хорошо, – говорил он, – смерть ожидает нас всех“. Однажды прибыл эшелон из Германии. Этот эсэсовец набрал больше молодых, чем нужно было для работы. Кажется, что он также помог бежать молодому врачу. Потом он был смещен» 26. Возможно здесь речь идет о том же Клиере.

Во время восстания Клиер в лагере отсутствовал.

После войны, в 1950 году, Клиер был судим, но был оправдан благодаря свидетельским показаниям бывших узников Собибора Иегуды Лернера и Эстер Рааб.

Находясь в столь страшных условиях, наблюдая ежедневно работу жуткого конвейера смерти и понимая, что все они в конце концов неизбежно окажутся в газовых камерах, узники не могли не думать о побеге.

 Глава 4

Подготовка восстания

(отрывок)

Из дневника А.Печерского:

<…> «12 октября. <...> Вечером, после работы, в столярной мастерской собрались Лейтман, Янек, старший портной Юзеф, сапожник Якуб, Леон и еще двое.

На вахту в первом секторе на разных концах были поставлены советские военнопленные Алексей Вайцен, Ефим Литвиновский, Борис Табаринский и Наум Плотницкий, не спускавшие глаз с ворот первого сектора. Они получили приказ сразу сигнализировать, если заметят что-нибудь подозрительное. <…>

– Бежать надо всем, – сказал я, – уничтожив предварительно всех немецких офицеров, поодиночке и быстро, в течение одного часа, чтобы они не успели обнаружить исчезновения своих и поднять тревогу. Наша задача заключается в том, чтобы все организовать без шума, чтобы как можно дольше не привлекать внимание эсэсовцев и охраны. Уничтожать их надо в мастерских, куда они будут вызваны под разными предлогами. Людей для уничтожения офицеров назначу я сам. Выполнить это надо так: после обеда, в три с половиной часа, Бжецкий под каким-нибудь предлогом поведет во второй сектор трех наших людей, которые должны будут убить там четырех офицеров. Янек отвечает за то, чтобы ни один человек не выходил из сектора до тех пор, пока я не дам сигнала к побегу. В четыре часа мы должны перерезать связь, проходящую через второй лагерь в помещение резервной охраны. Также в четыре часа начать уничтожение офицеров в первом секторе, приглашая их по одному в мастерские на примерку костюмов и обуви. В гараже должны быть повреждены двигатели находящихся там автомашин, чтобы нельзя было их использовать для вызова помощи или погони. Нужно постараться повредить двигатель бронемашины, стоящей у офицерского домика. Но если это трудно, то рисковать не стоит, так как она стоит на виду, и это могут заметить. В четыре с половиной часа Бжецкий выстраивает всех лагерников в колонну, якобы для работы, и они направляются к главным воротам.

В первые ряды колонны становятся люди из Советского Союза, которые по дороге должны овладеть оружейным складом, после чего незаметно пристроиться к колонне и, дойдя до ворот, снять часового и напасть на караульное помещение.

– А что, если побег будет обнаружен и охрана откроет стрельбу? – спросил озабоченно Янек. – Ведь немцы могут успеть перекрыть пулеметным огнем дорогу к воротам. Хорошо, если мы сможем захватить достаточно оружия, а если не удастся?

– На этот случай у нас есть второй вариант, – ответил я. – Вы знаете, что офицерский домик находится совсем близко к проволочному заграждению. Я думаю, что немцы либо совсем не заминировали подходы к домику, либо использовали только сигнальные мины, не представляющие опасности. [В интервью Юлиусу Шелвису Печерский сказал, что немцы должны были бояться попадания в окна домика осколков от мин при их срабатывании.] Таким образом, в этом месте легко будет прорвать проволочное ограждение. Мы выделим людей с ножницами, которые должны будут в том месте перерезать проволочное заграждение. [Проволока находилась под электрическим напряжением 15, но предусматривалось, что один из узников ее обесточит.]

 Бегущие впереди должны будут забрасывать дорогу камнями, досками, чтобы подорвать мины. И еще: одновременно с построением колонны в первом секторе будет послан человек во второй сектор, для вывода оттуда женщин. Вот и все, – закончил я. – Есть ли какие-нибудь замечания или поправки?

Товарищами было внесено несколько предложений, но в целом план был принят.

Прощаясь, я предупредил: „Ни слова никому, хотя бы и самому близкому человеку. Малейшая неосторожность – погибнем не только мы, но и все“.

13 октября. Мы опять собрались и окончательно решили бежать завтра – 14 октября. Перед тем как разойтись, я сказал всем:

– Учтите товарищи, мы не можем рассчитывать на чью-либо помощь. Линия фронта слишком далеко, приблизительно в районе Киева, связи с партизанами у нас нет, поэтому мы должны рассчитывать только на свои силы.

Всю эту ночь я и Лейтман не спали. Лежа рядом на нарах, мы советовались, уточняли план. Долго думали, кого послать во второй сектор. Я вспомнил лицо Бориса Цибульского у барака, когда мы услышали детский крик, и решил – только его, Бориса Цибульского, можно туда послать. После всего виденного и слышанного у него не дрогнет рука. Думали, какие меры принять в случае неожиданностей. В ту же ночь мы раздали ножи надежным людям».

Исходя из прежнего опыта, руководители решили не посвящать охранников в план восстания и сократить до минимума число лагерников, посвященных в замысел восстания. Но все же каждый из десяти членов группы организаторов должен был известить о нем пять-шесть человек. Так что с самого начала о плане восстания и его сроке знали примерно восемьдесят человек. Остальные чувствовали, что «что-то назревает»16.

Серьезной проблемой с непредсказуемым риском было освобождение узников третьего лагеря. Уничтожить эсэсовцев третьего лагеря так, как это планировалось для первого и второго лагерей, было невозможно, ибо третий лагерь был полностью изолирован от остального лагеря. Более того, если эсэсовцы третьего лагеря узнают о восстании, они бросятся с оружием на помощь своим. Поэтому подпольному комитету пришлось с сожалением признать, что нет никакой возможности освободить узников третьего лагеря17.

Приведем отрывок из воспоминаний бывшей узницы Эды Лихтман, относящийся к периоду непосредственно перед восстанием:

«Среди нас был прекрасный парень, сапожник из Калиша [город в Польше]. Он был душевным другом для всех нас. Он оставил жену и детей в Калише и все время надеялся, что им удастся выжить и что придет день, когда он их увидит. Он душой и телом посвятил себя делу подготовки восстания.

Я помню, что в ночь с 13 на 14 октября, когда уже были согласованы последние детали плана восстания, он сказал: „ Давайте поклянемся бороться все как один так, чтобы молодые люди смогли почувствовать вкус свободы“. Потом он опустился на колени и поцеловал землю. Мы тоже встали на колени, и в наших сердцах родилась клятва верности.

Он был в группе, которая должна была атаковать склад с оружием. Когда он раздавал ружья восставшим, его застрелил фольксдойче Шрайбер. Ответным огнем Шрайбер был застрелен Шаулем Флейшхакером. <...>

Женщины играли активную роль в восстании. Я была одна из тех, кто был допущен к его подготовке. Я знала в общих чертах план восстания: а) в условленное время пригласить эсэсовцев в мастерские и убить их; б) добыть оружие и распределить его среди тех, кто умеет с ним обращаться; в) прервать телефонную линию и электроснабжение; г) вывести из строя лагерные автомашины, чтобы их не использовали для преследования восставших…

Женщинам, которые работали в прачечной, было поручено добыть как можно больше патронов из домов, где жили эсэсовцы. Мы находили патроны в карманах их мундиров, в ящиках столов и шкафов. Сарка Кац, Хелка Любартовская, Эстер Гринбаум, Зельда Мец, Саба Зальц, я и другие женщины выполнили задание, и добытое нами мы отдавали в сапожную мастерскую, где был оборудован тайник для оружия и боеприпасов.

Мы должны были также приготовить чистое белье и одежду для повстанцев. Некоторым пришлось даже взять найденные в одежде, принадлежавшей убитым, деньги и ценности для того, чтобы убежавшим было на что купить еду»18.

Нескольким женщинам, работавшим в четвертом лагере и занимавшимся разборкой и чисткой трофейного советского военного снаряжения, перед самым восстанием было поручено добыть и принести в первый лагерь некоторое количество ручных гранат. Они сначала согласились, но в последний момент отказались это сделать, побоявшись досмотра на входе в первый лагерь. Это было серьезным ударом по планам подпольного комитета19.

Вот как описывает Томас Блатт настроение заговорщиков накануне восстания:

«Мы знали свою судьбу… Мы знали, что находимся в лагере уничтожения и что наше будущее – смерть. Мы знали, что даже неожиданное окончание войны может спасти заключенных „обычных“ концлагерей, но не нас. Только отчаянные действия могут прекратить наши страдания и, может быть, дадут нам шанс на спасение. И наша воля к сопротивлению росла и крепла. Мы не мечтали о свободе, мы хотели только уничтожить этот лагерь и предпочитали умереть лучше от пули, чем от газа. Мы не хотели облегчать немцам наше уничтожение»20.


Глава 5

Восстание

Из дневника А.Печерского:

«14 октября. День ясный, солнечный. Я с утра работал в отделении столярной мастерской, в одном из бараков, из окна которого был виден весь двор первого сектора.

[Семен Розенфельд: «У дверей столярни поставили вооруженного человека. Его задача была всех впускать, а выпускать только по паролю. Это было сделано для того, чтобы никто не смог нас выдать. Ведь в столярне были такие люди, которые и не подозревали, что мы готовим восстание…»1]

Со мной находились еще семь лагерников. Никто из них не знал о побеге, кроме Семена Розенфельда, который должен был убить Френцеля.

[Вот что рассказывает об этом сам Розенфельд: «Он [Печер­ский] меня позвал и говорит: „Сюда после обеда должен прийти Френцель, комендант первого лагеря. Подбери хороший топорик, наточи его. Рассчитай, где Френцель будет стоять. Ты должен убить его. Не бойся, я буду рядом“. Я, конечно, приготовился. Мне было двадцать лет, и я не был такой уж герой, но убить Френцеля – справлюсь…» 2]

Френцелю назначили прийти в 16 часов и осмотреть шкаф, который для него изготовляли. Семен в углу барака оторвал доски пола, для того чтобы спрятать туда труп Френцеля. Все остальные смутно чувствовали, что надвигаются важные события. Да и весь лагерь в этот день был в каком-то напряженном состоянии.

В двадцати метрах от меня в другом бараке работал Лейтман с группой в двадцать человек. В эту группу вошли: Алексей Вайцен, Ефим Литвиновский, Наум Плотницкий, Борис Табаринский, Аркадий Вайспапир, Борис Цибульский, Александр Шубаев, Мазуркевич и другие, которых мы наметили для уничтожения фашистов и назначили руководителями отдельных групп.

[Семен Розенфельд вспоминает: «Печерский приступил к распределению конкретных заданий. Было организовано шесть групп нападений. Каждая группа имела свой определенный объект для нападения. Я был назначен командиром одной пятерки. Туда вошли я, Саша Купчин, а остальных фамилий я не помню. Наша задача была напасть на оружейный склад и раздать оружие всем узникам» 3Отметим, что по словам Печерского (см. ниже) он поручил возглавить эту группу Науму Плотницкому и Алексею Вайцену.].

В десять часов утра меня вызвал в столярную Янек. Там был и Лейтман. Он сообщил мне:

– Ну, многое уже наладили. Иоганна Ноймана мы пригласили к четырем часам в портняжную мастерскую примерять костюм. В сапожную мастерскую придут начальник третьего сектора Геттингер [другие транскрипции: Гетдингер ,Гетцингер]– тоже в четыре часа, а унтершарфюрер Клятт – пятнадцатью минутами позже. А к четырем часам к тебе явится Френцель осмотреть шкаф. Остальных офицеров мы тоже вызвали в мастерские на пятнадцать и тридцать минут позже.

Я вернулся в свою столярную. Вскоре ко мне пришел Шубаев. Я сказал ему:

– Сегодня в три часа дня пойдешь в портняжную мастерскую. Захватишь с собой стамеску, рубанок и топор. Помни: если промахнешься и немец поднимет крик, мы погибли. Вместе с тобой пойдет Сеня [Мазуркевич <…>].

Затем явился Цибульский. Я обратился к нему:

– Борис, настало время. На самый трудный участок я посылаю тебя, потому что тебя я знаю больше всех. Мы вместе в подвале сидели [в Минском лагере]. С тобой пойдут двое ребят, их тебе покажет Лейтман. Возьми два топора. За вами зайдет Бжецкий и поведет во второй сектор. [К уничтожению эсэсовцев во втором лагере был привлечен также и Леон Фельдгендлер5.]

Учти, Боря, что ты начинаешь первым. Первый твой удар вдохновит всех. И отступать уже будет нельзя. Если кто-нибудь из ребят, идущих с тобой, боится, замени другим. Принуждать на это никого нельзя.

– Не беспокойся, Саша, – ответил Борис. – Все только ждут сигнала.

– Иди, Боря. Пусть придет Аркадий.

Не прошло и минуты, как прибежал Аркадий Вайспапир.

– Саша, ты звал?

– Да. Возьмешь два топора и пойдешь с Лернером в сапожную мастерскую. Туда придут три эсэсовца, в разное время. Аркадий, за всю операцию отвечаешь ты. Все подробности тебе скажет Лейтман.

Науму Плотницкому и Алексею Вайцену поручили при построении колонны быть впереди и по дороге возглавить группу при нападении на оружейный склад, у центральных ворот вступить в бой с охраной лагеря, дать возможность безоружным добежать до леса, а затем отходить самим.

Ефиму Литвиновскому и Борису Табаринскому было поручено возглавить группу, оснащенную ножницами для резки проволоки, и возле офицерского домика перерезать проволочное ограждение в случае неудачи у центральных ворот.

В два часа дня неожиданно пришел один из офицеров – Вальтер, вооруженный автоматом, взял Бжецкого и еще трех человек и повел их куда-то. Все, кто знал о предстоящем побеге, очень встревожились: неужели кто-то предал? Ведь раньше офицеры в сектор с автоматами не заходили… Лишь в три часа мне сообщили, что Бжецкий был направлен для укладки леса в „Норд-лагерь“, а так как люди пошли без часовых, то офицер взял с собой автомат. Я приказал тогда капо Чепику взять из группы Лейтмана трех человек с топорами, во главе с Цибульским, и отвести их во второй сектор [т. е. выполнить то, что первоначально было поручено Бжецкому].

Во двор зашла группа жестянщиков, держа в руках водосточные трубы. В них лежало шесть немецких винтовок с патронами, которые девушки, работавшие на уборке офицерского домика, заблаговременно вынесли в условленное место.

Случилось так, что начальник всего лагеря гауптштурмфюрер Иоганн Нойман прибыл в портняжную мастерскую на двадцать минут раньше срока. Он слез с лошади, бросил поводья и вошел. Там были, кроме мастеровых, Шубаев и Сеня. У дверей лежал топор, прикрытый гимнастеркой.

Нойман снял мундир. Пояс, на котором висела кобура с пистолетом, он положил на стол. К нему поспешил портной Юзеф [согласно Ю. Шелвису, это был старший портной Моше Гохман 6.<…>]и начал примерять костюм. Сеня подошел ближе к столу, чтобы перехватить Ноймана, если он бросится за пистолетом. Убить топором немца должен был Шубаев, такого же высокого роста, как и Нойман.

Нойман все время стоял лицом к Шубаеву. Тогда Юзеф повернул немца лицом к двери под предлогом, что так лучше делать примерку. Шубаев схватил топор и со всего размаха хватил Ноймана обухом по голове. Из нее брызнула кровь. Фашист вскрикнул и зашатался. Лошадь, услышав крик хозяина, шарахнулась от мастерской. Если бы она побежала по лагерю, это могло бы сорвать все наши планы. К счастью, один из лагерников успел схватить лошадь под уздцы.

[Эда Лихтман пишет в своих воспоминаниях: «Лейбл Дрешер сыграл важную роль как в подготовке восстания, так и в ходе самого восстания. Ему было поручено подойти к офицерам и предложить им прийти в назначенное время к мастерским, якобы для примерки одежды и обуви, которые они заказали. Вначале он пошел к Нойману и напомнил ему, что его ждут в портняжной мастерской. Нойман оседлал свою белую лошадь и поскакал к мастерской. Лейбл побежал за ним. Сойдя с коня, Нойман привязал его у двери. Лейбл отвязал поводья и отвел коня в конюшню. Это нужно было сделать, так как мы ожидали новых „гостей“, и если бы лошадь стояла, а хозяина в мастерской не было, это вызвало бы большое подозрение… Лейбл был убит в лесу во время побега» 7.]

Вторым ударом Шубаева Нойман был добит. Труп его бросили под койку в мастерской и закидали вещами. Залитый кровью пол был быстро засыпан приготовленным заранее песком, так как через пятнадцать минут должен был прийти второй фашист.

Тотчас же Шубаев схватил пистолет Ноймана и принес мне. Я обнял его.

– Саша, первое оружие тебе…

– Спасибо, дружище… Ну, теперь начало положено, и никто уже не отступится… Беги назад.

Внезапно один заключенный, работавший со мной в одном бараке, поднялся и двинулся к выходу.

– Куда? – спросил я его.

– В уборную…

– Назад! Потерпишь, – я оглядел ставшие вдруг серьезными лица товарищей. – Вам понятно, что происходит? Назад пути нет.

Все это утро я страшно волновался, хотя всячески старался скрыть это. Но как только я узнал, что немцев уничтожают и план выполняется, сразу успокоился.

Ровно в четыре часа штурмфюрер Геттингер явился в сапожную мастерскую и спросил, готовы ли его сапоги.

– Да, – ответил Якуб. – Примерьте.

И когда он сел примерять, Аркадий Вайспапир одним взмахом топора зарубил его.

В десять минут пятого в сапожную зашел штурмфюрер Иоахим Грейшут [более правильно – Грейтшус.] . Он тут же был убит Лернером».

***

Восстание началось и завершилось за очень короткий промежуток времени, насыщенный быстро сменяющими друг друга драматическими событиями. Естественно, что по прошествии значительного времени в воспоминаниях его участников могут обнаруживаться и обнаруживаются расхождения. Об этом пишут все историки, изучавшие восстание в Собиборе, в том числе Юлиус Шелвис. Он приводит восемь различных версий по поводу того, кто именно убил Грейтшуса <…>.

Приведем несколько свидетельств, касающихся этого убийства.

Вайспапир рассказывает, что убийство Грейтшуса произошло в портняжной мастерской. Вот выдержка из его письма Томину и Синельникову:

«…Я и молодой парнишка из Варшавы, кажется его фамилия была Лернер, находились в портняжной мастерской, вооружены мы были топорами.

Когда начальник караула [Грейтшус] пришел примерить макинтош, мы были наготове. Он, видно, чувствовал какую-то опасность, стал недалеко от закрытой двери и велел примерять. Мастер возился с ним. Когда стало ясно, что немец ближе к нам не подойдет, мне пришлось идти [как будто] на выход из мастерской. Я, держа топор, прошел мимо немца, затем повернулся и острием топора ударил его сзади по голове. Удар, видно, был неудачный, ибо немец закричал. Тогда подскочил мой товарищ и вторым ударом прикончил немца. Все произошло уже под вечер. Мы только успели оттянуть труп и укрыть его шинелями, как двери открылись, и зашел волжский немец [Клятт]. Он спросил: „Что у вас тут за беспорядок?“ Старший портной ему что-то отвечал, а другие портные по одному стали выбегать из мастерской. Когда волжский немец нагнулся над трупом начальника караула, укрытым шинелями, и спросил: „А это что такое?“, я и за мной мой товарищ топорами и его зарубили. Мы с товарищем таким образом приобрели по пистолету…»9

В описании тех же событий, записанных со слов Вайспапира корреспондентом газеты «Хадашот», вновь, как у Печерского, фигурирует сапожная мастерская:

«В 16:00 в сапожную мастерскую заглянул начальник охраны лагеря Грейшуц [Грейтшус]. Вайспапир нанес шефу лагерной охраны сильный удар топором сзади, второй удар Грейшуц получил от семнадцатилетнего Иегуды Лернера, который передал Вайспапиру парабеллум убитого.

Внезапно в мастерскую пришел офицер СС Клятт, тогда Вайспапир и Лернер зарубили и этого фашиста»10.

Описание тех же событий Иегудой Лернером (в изложении историка Холокоста И.Арада):

«Мне было поручено ликвидировать шарфюрера Грейтшуса, который командовал украинскими охранниками. Я был счастлив, что мне представилась возможность убить немца. Мы приготовили заранее наточенные в кузнице топоры. В четыре часа мы уже сидели на своих местах и ждали… Вошел немец, которого я и мой товарищ ожидали [т. е. Грейтшус]. Он сказал, что он надеется, что его зимнее пальто готово, и стал его примерять. Оказалось, что немец был ближе ко мне, чем к моему товарищу. Я сидел и пришивал пуговицу к другому пальто, и топор находился у меня между ног. Я встал, прикрывая топор с помощью пальто, приблизился сзади к эсэсовцу и нанес ему удар в голову топором… Тело мы положили под столом, за которым работали портные»11. [Затем в этой же мастерской был убит пришедший туда в поисках своего только что убитого начальника Клятт 2.] 

А вот отрывок из воспоминаний самого И. Лернера:

«…Мне дали топорик, который Шмайзнер хорошо наточил и которым я вскоре воспользовался.

14 октября был знаменательный день. Грейшут [Грейтшус] вошел в портняжную мастерскую, чтобы примерить новую форму. (Я ждал его за дверью.) Я ударил его один раз, второй. Он упал замертво. Мы у него забрали оружие и стали ждать сигнала к общему восстанию и побегу. К сожалению, Френцель не пришел, а я так надеялся убить и его тоже!»13

Как мы видим, свидетельства А. Печерского, А. Вайспапира и И. Лернера несколько расходятся. Несомненно одно: между 15 : 30 и 16 : 30 в двух мастерских – портняжной и сапожной – были убиты два эсэсовца: Нойман и Грейтшус. Третьим был Геттингер или Клятт. Клятт еще раз «появляется» немного ниже – в рассказе Цибульского о событиях во втором секторе. Что касается Геттингера, то здесь Печерский ошибается: Геттингер погиб еще до восстания 14 октября из-за неосторожного обращения с ручной гранатой (возможно, трофейной советской). Это произошло в начале октября 1943 года, т. е. совсем незадолго до восстания 14. Но в свидетельствах бывших узников Собибора этот эсэсовец упоминается часто, причем он характеризуется как один из самых жестоких палачей Собибора. Алексей Вайцен пишет в письме писателю А. Синельникову 15: «…Геттингер – комендант 3-го лагеря – руководитель газовой камеры – палач № 1...» Антона Геттингера указывает в числе «наших мучителей» и Эда Лихтман 16. Дов Фрайберг свидетельствует на процессе Эйхмана: «Геттингер был страшным садистом. Он имел обыкновение убивать людей молотком»17.

Продолжим рассказ Александра Печерского:

«В четыре часа двадцать минут ко мне прибежал из второго сектора Цибульский и сказал, волнуясь:

– Четырех уничтожили. Связь перерезали, два пистолета оставили там надежным людям, они закрыли всем выход из барака – до сигнала.

[Эда Лихтман рассказывает, что электрические и телефонные провода перерезал Шварц, находившийся рядом с электрогенератором 18. При этом была обесточена и колючая проволока. Вайспапир сообщает, что телефонную связь и сигнализацию перерезал Иосиф Дунец19.] 

Позднее, уже после побега, я узнал, как Цибульский со своей группой уничтожили во втором секторе четырех фашистов. Когда капо привел их [группу Цибульского] во второй сектор, то Леон повел их в барак, где сортировались вещи убитых людей. Взяв из этих вещей хорошее, новое кожаное пальто, которое было заранее приготовлено, Леон пошел к одному из фашистов – унтершарфюреру Зигфриду [правильно - Йозефу] Вольфу и сказал, что имеется хорошее кожаное пальто. Пока его никто не взял – пусть он пойдет и заберет.

Жадность одолела фашиста, он пошел. Как падаль он был уничтожен и спрятан среди вещей замученных людей. Той же дорогой последовали еще два фашиста. Но с четвертым было труднее, он находился в конторке, где стоял несгораемый шкаф с золотом, награбленным у узников, привезенных из разных стран. Леон вместе с Борисом Цибульским и еще с двумя узниками вынули горсть золотых монет из ящиков, и Цибульский понес их в контору штурмфюрера Клятта, делая вид, что хочет передать ему дневную добычу, найденную в карманах убитых. Фашист подозрительно насторожился, но Цибульский быстрее молнии вскочил на него и начал душить, тут же подскочили остальные. Фашист был уничтожен. [Это, вероятно, ошибка Печерского, так как Клятт скорее всего был убит в первом лагере (это подтверждает и Ю. Шелвис20), а Цибульский в этом эпизоде убил другого фашиста.]

[Шломо Шмайзнер сообщает следующие имена трех убитых во втором лагере эсэсовцев: Фалластер, Новак, Бекман 21. Хаим Поврозник подтверждает, что во втором лагере был убит Вольф 22.]

Когда Цибульский сообщил мне о выполнении задания, во двор первого сектора вошел унтершарфюрер Гауль­штих.

К нему подошел Лейтман.

– Я не знаю, как дальше нары делать. Войдите в барак, а то все стоят без работы.

Гаульштих направился в барак. За ним пошел капо Шмидт. Но Бжецкий взял его за руку и удержал:

– Если хочешь жить, не ходи, не мешай!

Шмидт с ужасом посмотрел на Бжецкого. Тот отвел Шмидта в сторону и продолжал разговор…

Тем временем Гаульштих был убит Лейтманом.

[В воспоминаниях А. Печерского, вошедших в книгу Мириам Нович, в описываемом эпизоде Лейтман убивает унтершарфюрера Вальтера. Там же А. Печерский сообщает, что «в гараже был уничтожен эсэсовец Риба»23.]

Покончив с ним, Лейтман пришел ко мне и сообщил: „Слесарь Генрих [правильно – Хаим] Энгель, из Лодзи, работающий в гараже, убил унтершарфюрера Бекмана и захватил его автомат“».

Приведем рассказ самого Хаима Энгеля (аудиозапись):

«…Мы уже знали, что многие немцы убиты. Мы уже знали, что все началось… Были назначены два человека, чтобы убить немца. И в последнюю минуту один из них испугался и не захотел идти. Я был при этом и слышал весь разговор. И я уже знал, что убито десять – двенадцать немцев… Мы знали, что если мы не выступим, то все погибнем. Зельма [подруга Энгеля] принесла мне остроконечный нож, и я сказал себе, что я должен пойти. Вы знаете – от всех этих людей, прибывавших в эшелонах, оставались всякие вещи, и эти вещи собирались на складе. Мы находились недалеко от этого склада, так что она пошла туда и взяла острый нож. Она дала мне этот нож, и мы еще с одним парнем пошли. Я не думаю, что я большой герой или что я очень смелый человек, но я представлял, что это даст спасение, даст жизнь. Представлял, что если я не сделаю этого, то может провалиться все дело. Я действовал как бы инстинктивно, а не в результате взвешенного решения. Вы просто инстинктивно реагируете на ситуацию, и я сказал себе: „Сделаем это, пойдем и сделаем“. И я пошел вместе с другим парнем, и мы убили этого немца. С каждым ударом я говорил: „Это за моего отца, это за мою маму, это за всех этих людей, за всех евреев, которых вы убили“…» 24

Продолжаем рассказ Александра Печерского:

«– Хорошо. Но как быть с Френцелем? – спросил я. Семен Розенфельд приготовил все, чтобы его уничтожить. Уже поднял пол, чтобы спрятать труп, но он так и не явился.

– Черт с ним! Не мы, так другие его уничтожат. Мы уже отправили на тот свет десять офицеров. Бежим, Саша, пора, пора, уже без двадцати минут пять.

– Хорошо. Но, может быть, еще явится Френцель… Через десять минут Бжецкий даст сигнал к построению. Отправь человека во второй сектор, пусть тоже выходят. <...>

Дальнейшее ожидание было опасным, ибо ежеминутно в гараже могли появиться власовцы и обнаружить труп унтершарфюрера Бекмана.

Раздался свисток к построению. Все выбежали из бараков. Все спешили, рвались вперед к воротам.

Во двор вошел начальник караула – немец из Поволжья – и стал ругаться:

– Стройтесь, ведь вы слышали свисток! Шнель!

Он не успел выхватить пистолет, как несколько топоров опустились ему на голову. Люди заволновались. В этот момент к ним приближалась колонна из второго сектора. Нельзя было терять ни одной секунды. Я крикнул:

– Товарищи! К воротам!

Борис крикнул „Ура!“. Другие подхватили. Большинство – те, которые только сейчас начали понимать, что здесь происходит, – разбежались по всем направлениям. Основная масса бросилась к центральным воротам. Часть людей – к оружейному складу, и в ту же минуту власовец, находившийся на сторожевой вышке, стал поливать людей пулеметным огнем.

[Семен Розенфельд так описывает ситуацию в районе оружейного склада: «…Была назначена специальная группа, которая должна была напасть на оружейный склад. Неожиданно появившийся Френцель понял, что что-то неладное происходит, а тут еще Шубаев выстрелил, это было возле меня, рядом. Шубаев выстрелил и крикнул: „За Родину, за Сталина, вперед!“ Мы все ринулись в сторону центрального входа. Френцель понял, что надо защищать центральный оружейный склад. Он стал пулеметом нас отсекать от оружейного склада. И мы вместо склада вынуждены были пойти в сторону караульного помещения…»25 Однако имеются сведения, что группе восставших все же удалось попасть внутрь оружейного склада, вход в который в тот момент не имел специальной охраны. Они тяжело ранили эсэсовца Дюбуа и захватили некоторое количество оружия26.]

Начали стрелять и часовые, которые ходили между рядами проволочного заграждения. Столяр Ян прицелился и выстрелил во власовца, стоящего на сторожевой вышке. Его пулемет умолк. [Алексей Вайцен рассказывает, что заранее были назначены снайперы, которые должны были стрелять по вышкам, не давая охранникам вести прицельный огонь 27.] Слесарь Энгель воспользовался захваченным автоматом, чтобы сбить пулеметчика с другой вышки. Но пулемет на вышке продолжал поливать всех огнем.

Толпа уже подошла к центральным воротам и смела со своего пути охрану.

Оставшиеся в живых немецкие офицеры попытались преградить дорогу толпе, открыв огонь из автоматов, но поднять общую тревогу они не успели.

Народ хлынул в сторону, вдоль первого сектора, некоторые – прямо на заминированное поле. Возле офицерского домика выделенная группа начала разрезать проволочное заграждение. Вторая группа побежала в другую сторону и лопатами начала разрывать проволоку. По плану нужно было на минное поле бросать камни, доски, чтобы их обезопасить, но в суматохе никто этого не делал. Многие здесь погибли, и убитые своими телами прокладывали дорогу к свободе другим узникам.

Когда Томас Блатт бежал, он упал, и его накрыло упавшее под напором бежавших узников проволочное заграждение. Но когда первая волна проскочила, ему удалось выбраться из-под проволоки.

Вокруг был сплошной ад: стрельба, взрывы гранат и мин, пулеметный огонь.

У центральных ворот, смяв часового, люди побежали в лес, отстреливаясь на ходу из захваченных у убитых немцев пистолетов и винтовок. Те, у кого не было оружия, засыпали глаза фашистов песком, бросали в них камни.

Я вернулся в барак поднять оставшихся узников и, когда бежал мимо офицерского домика, заметил Френцеля, который стоял возле другого домика и поливал дорогу огнем из автомата. Два раза я выстрелил в него из пистолета, но промахнулся. Сказалось нервное напряжение. Я не стал задерживаться, так как видел, что узники теснят охрану у ворот.

Большая группа во главе с Лейтманом бежала к ограде от главных ворот и тоже пыталась разрушить колючую проволоку.

Власовец на второй наблюдательной вышке перенес огонь на группу Лейтмана» 28.

На этом заканчиваются воспоминания А. Печерского, относящиеся непосредственно к восстанию. Дополним их описанием событий в Норд-лагере:

«Команда узников, работавшая в Норд-лагере и состоявшая из десяти женщин и пятидесяти мужчин, в этот день была построена для возвращения в первый лагерь, на аппель-плац, позже чем обычно. Когда шарфюреры Мюллер и Ревальд услышали выстрелы, они и работавшие с ними охранники направили оружие на построившуюся группу узников. Никто из шестидесяти евреев не имел никакой возможности спастись бегством. В тот же день все они были расстреляны» 29. «Френцель полагал, что они были расстреляны на обратном пути в лагерь [оставшимися в живых эсэсовцами] Бауэром, Вендландом, Мюллером и Ревальдом»30.

Приведем еще отрывок из воспоминаний Шломо Шмайзнера:

«…Оставалось всего тридцать минут до свистка к окончанию дневной работы, пора было приступить к выполнению моего задания. Для того чтобы отвлечь внимание охраны, я взял в моей мастерской кое-какие инструменты и жестяную трубу – такую, какие использовались для дымоходов печей, обогревающих дома украинской охраны. Я отвечал за работу отопления. Затем я направился к дому охраны, якобы для выполнения некоей работы. Я залез на крышу и сделал вид, что укрепляю дымоход. „Проработав“ там несколько минут, я спустился и вошел в дом для того якобы, чтобы поправить печь. Зашел охранник, спросил, что я тут делаю, но ничего не заподозрил. В доме я столкнулся с двумя еврейскими юношами, которые занимались там уборкой… Я начал изучать внутренность дома и зашел за перегородку – туда, где хранилось оружие. Оба юноши уставились на меня, поражаясь, что я осмеливаюсь подходить к оружию. Я бросил жадный взгляд на автоматы, которые лежали очень близко. Но в конце концов я преодолел желание взять их, так как ни я, ни кто-либо другой из наших не знал, как с ними обращаться. К тому же они не влезли бы в трубу, которую я принес. Я обратил свой взгляд на винтовки. Однако я не спешил взять их прямо сейчас, так как было условлено, что я должен вынести оружие тогда, когда закончится работа и люди будут возвращаться в жилые бараки. Я подождал еще несколько минут и тут услышал немецкую песню, которую евреев заставляли петь при возвращении с работы. Это был тот момент, когда я должен начать действовать. По разработанному плану я должен был поместить в принесенную с собой трубу три винтовки и таким образом пронести их в лагерь 1, не вызывая подозрений. Однако случилось нечто неожиданное. Винтовки не влезали в трубу – мешали головки затворов, а я не знал, как их отсоединить. Поэтому я завернул винтовки в одеяло и попросил удивленных парней передать мне этот сверток через окно. Однако они были страшно напуганы и отказались выполнить мою просьбу. Момент был не для уговоров, и я вынужден был пригрозить им ножом. Бедные создания, ничего не понимая, согласились повиноваться мне. Я вышел из дома с пустой трубой в руках и с карманами, полными патронов. Обойдя дом и подойдя к окну, я получил свой сверток с оружием. Потом я пошел к условленному месту встречи с моими товарищами, с трудом неся свой тяжелый и неудобный груз, так как и труба тоже была у меня в руках. Мне продолжало везти: я пересек двор и подошел к кухне лагеря 1, не встретив ни одного охранника.

Когда я пришел к месту встречи, меня уже ждала группа из трех моих родственников и нескольких молодых „русских“ евреев, которые должны были использовать принесенное оружие. Итак, моя задача была успешно выполнена, и мы имели три прекрасные винтовки со множеством патронов. Как только ребята увидели винтовки, то русские сразу схватили их, как и было договорено. Однако, поразмыслив, я сказал им, что, так как я добыл винтовки, то должен иметь одну из них. Они же настаивали на получении всех трех, ссылаясь на мое неумение обращаться с оружием. Я был настойчив и в конце концов убедил их. После раздела оружия и патронов я просил их научить меня заряжать ружье и после короткого инструктажа почувствовал, что смогу использовать винтовку по назначению.

Оставшись наедине с моими родственниками, я сказал им, что мы должны стараться быть вместе в эти, быть может, последние наши минуты.

Тем временем большое число евреев пришли на плац для построения после свистка капо. Это были те, кто ничего не знал о восстании. Те же, кто знал, только делали вид, что готовятся строиться, а в действительности ожидали начала мятежа в ближайшие минуты. Оставалось еще десять минут до начала поверки, когда раздался пронзительный свисток капо Бжецкого, вызвав смятение в лагере. Бжецкий был одним из нас [заговорщиков].

Услышав свисток, старший капо подбежал к Бжецкому, ругая его за то, что он подал сигнал раньше времени. Но этот свисток, как мы это ранее согласовали, был сигналом к началу общего восстания. Это было начало конца.

Когда старший капо набросился на Бжецкого, тот вытащил нож, чтобы должным образом отразить его. Но мы так никогда и не узнали, чем закончилось это столкновение, потому что в этот момент из мастерских начали выбегать группы восставших, вооруженных топорами и ножами. Те, кто имел огнестрельное оружие, взятое у убитых фашистов, начали стрелять в воздух, усиливая этим общий беспорядок. Была сделана попытка собрать бежавшие в разные стороны кучки людей в единую группу. Я вместе с державшимися около меня Нояхом, Мойше и Янкусом быстро побежал в сторону основной группы людей. Примерно пять или шесть сотен евреев, мужчин и женщин, бежали, крича как безумные. Впереди всех были русские, кричавшие „За Сталина!“. Многие с криками „Ура!“ стреляли в воздух и в разные стороны. Другие размахивали топорами, дубинками и любыми инструментами, которые могли служить оружием.

Все те, кто не знал о готовящемся восстании, тоже присоединились к нам, и суматоха была такая, что управлять людьми было невозможно. Нет слов, чтобы описать эту фантастическую картину невообразимой человеческой лавины. Неуправляемая обезумевшая толпа двинулась к выходу из лагеря. В это время небольшая группа, быть может надеясь быстрее вырваться на свободу, оторвалась от основной массы узников и бросилась к проволочному заграждению, за которым были еще ров и мины. Они думали, что смогут преодолеть все это. Мы не знаем, уцелел ли кто-нибудь из них, так как через несколько минут послышались взрывы. Это усилило общую суматоху и послужило причиной усиления тревоги охранников на сторожевых вышках. Они поняли, что происходит что-то необычное, уже после первых выстрелов. Но еще некоторое время они были в некотором замешательстве и не сразу среагировали на происходящее. Только услышав взрывы мин, они начали стрелять в толпу. Вся система безопасности лагеря была застигнута врасплох, и казалось даже, что на некоторых вышках в этот момент отсутствуют пулеметчики.

Большая часть узников первого лагеря бежала к воротам, ведущим в „офицерский двор“ <…>, где находились дома эсэсовских офицеров и украинских охранников. Эти ворота обычно были открыты. Как раз в этот момент через них в лагерь 1 въезжал на велосипеде охранник. Он, видимо, не сообразил, что происходит что-то неладное, и не обратил внимания на толпу, бежавшую прямо на него. Когда он понял, чтó происходит, было уже слишком поздно. Он тут же погиб, растоптанный толпой. Та же участь постигла еще двух охранников, оказавшихся на пути рвавшихся вперед людей.

Неуправляемая масса людей у главных ворот лагеря ринулась на трехрядное проволочное заграждение, и два ряда сразу были смяты. Третий ряд тоже рухнул под огромной тяжестью напиравших на него людей. Но вся земля между рядами рухнувшего заграждения была усеяна телами, так как на бежавших впереди напирали бегущие сзади, и эти передние были порезаны или искалечены проволокой. Если даже они не хотели преодолевать проволоку и пытались остановиться, они не могли этого сделать из-за напора людей, жаждущих вырваться на свободу. Они стали героями, проложившими дорогу остальным узникам и заплатившими за это своей жизнью.

Перебираясь через десятки тел, люди продолжали движение вперед. И тут начали взрываться мины. Но обезумевшая масса, ни на что не обращая внимания, рвалась вперед, продвигаясь среди моря фрагментов тел и под грохот взрывов. И опять бежавшие впереди платили своими жизнями за спасение остальной массы узников.

Я бежал по направлению к заграждению и на этом пути я потерял Нояха, Мойше и Янкуса. Существенной реакции немцев и охраны на происходившие события пока не было. Только с ближайших вышек было сделано несколько выстрелов по бегущей толпе. Я направил свою винтовку на одну из вышек и сделал четыре выстрела почти наугад. Позднее я слышал, что одна из моих пуль убила охранника.

Я не пытался перезарядить винтовку, так как не умел это правильно сделать, а также потому, что я вдруг обнаружил, что остался в одиночестве. Я бросился к основной массе бегущих, которая была уже довольно далеко от меня. Тут я пересек уже поваленное ограждение и побежал фактически по телам десятков жертв взрывов мин и колючей проволоки. Наконец я добежал до остальных узников. Все мы мчались к лесу со скоростью, которая раньше показалась бы нам недостижимой.

Ожидавшаяся реакция нацистов не последовала. Лишь некоторые из них сделали попытку подавить восстание. Многие пулеметы на вышках не сделали ни одного выстрела. Наши угнетатели думали, что они очень храбры, и считали себя хозяевами мира. Однако они были напуганы действиями плохо вооруженных еврейских узников. Когда они узнали, что их руководители убиты, они испугались, что и их может постичь та же участь, и предпочли бездействовать. Они поняли, что мы больше не куклы, которыми можно манипулировать как угодно по их воле. Мы были уже не те, какими были раньше в лагере. Суть того, что с нами произошло, определялась нашей жаждой мести и свободы.

Чтобы попасть в лес, нужно было пересечь широкое открытое пространство, на котором немцы специально вырубили деревья, чтобы лес не подходил слишком близко к лагерю. Я бежал, думая о своих родных, которых я потерял в этом хаосе. Я не знал, успели ли они убежать или погибли в лагере. Теперь со всех сторон послышались выстрелы. Немцы оправились от первого шока, и началась охота за нами.

Наконец мы достигли леса. Мы не знали направления, в котором нужно бежать. Каждый старался следовать за кем-то другим, думая, что он знает правильное направление. Однако у всех нас была общая цель – уйти как можно дальше от Собибора»31.

***

Выжившие участники восстания и побега высоко оценивают роль Александра Печерского и его ближайших помощников в организации восстания.

Аркадий Вайспапир: «Считаю, что организатором восстания является Печерский. Ему активно помогали Шлейма Лейтман, Саша Шубаев, я, Борис Цибульский, Сеня Мазуркевич и другие»32.

Иехезкиль Менхе: «…Я хочу напомнить имена двух героев, без которых мы не смогли бы организовать восстание: это Саша из Минска [Печерский] и Фельдгендлер, который был убит польскими фашистами после освобождения в 1945 году»33.

Моше Бахир: «Саша, мы не забываем тебя ни на одну минуту… Вчера мы праздновали двадцатилетие восстания в Собиборе, и я поставил твой портрет на передний план из уважения к тебе.

Ты будешь вписан в историю как один из самых больших сынов еврейского народа.

Вчера мы также отмечали воспоминанием павших в восстании и оставшихся в живых благодаря тебе. И поэтому мы никогда тебя не забудем»34.

Он же: «Великий русский народ должен гордиться Вами, тем, что Вы, один из его сыновей, в темные годы страданий и печали народной, смог подняться ввысь, стать руководителем массы, вождем восстания, опорой несчастных и победить. Мы обязаны Вам не только за нашу спасенную жизнь, но и за спасенную нашу честь. Вы и честь израильского народа возвеличили и подняли вовеки»35.

***

Среди различных публикаций о восстании в Собиборе, как уже отмечалось выше, существуют некоторые расхождения в данных о том, кто именно из эсэсовских офицеров был убит восставшими. Наиболее достоверным, видимо, следует считать список убитых немцев и их помощников, приведенный Юлиусом Шелвисом 36. Шелвис пишет, что полный эсэсовский штат Собибора насчитывал двадцать девять человек. Из них двенадцать по разным причинам в день восстания в лагере отсутствовали. Из остававшихся в лагере семнадцати офицеров двенадцать были убиты.

Вот список этих двенадцати эсэсовцев: Нойман (Niemann), Вольф Йозеф (Wolf Josef), Бекман (Beckmann), Грейтшус (Graetschus), Фалластер (Vallaster), Штеффл (Steffl), Гаульштих (Gaulstich), Риба (Ryba), Конрад (Konrad), Новак (Nowak), Штенгелин (Stengelin), Брее (Bree).

Были убиты также два охранника из фольксдойче: Клятт (Klatt) и некто, фамилия которого Шелвису неизвестна. Его фамилия известна из других источников. Это Клаус Шрайбер (Schreiber). Он упоминается, в частности, в рассказе Эды Лихтман (глава 4). Оба они входили в число командиров охранников.

Добавим, что, как рассказано выше, был тяжело ранен эсэсо­вец Дюбуа.

Следует еще уточнить имя эсэсовца Новака. Согласно Шелвису в Собиборе служили два Новака: Вальтер и Антон Юлиус. Во время восстания был убит Антон Юлиус Новак.

 

Глава 7

Мемориал

В Польше после войны власти не хотели и слышать о восстании в лагере Собибор: история с выдачей беглецов противоречила официальной линии, что, мол, все поляки боролись с оккупантами и никто не был пособником фашистов1.

На территории лагеря был построен детский сад. Там, где были замучены и убиты тысячи евреев, теперь расположились горки, качели и карусели…2

Однако по прошествии времени позиция польских властей, видимо, несколько изменилась, и в 1965 году на том месте, где находился лагерь смерти Собибор, был установлен памятник. Вот что писала по этому поводу в июле 1965 года выходившая в Люблине газета «Знамя труда»:

«Последним памятником, воздвигнутым на месте бывшего концентрационного лагеря, является памятник Мученичества и Смерти... потрясающий своей выразительностью.

На всей территории бывшего лагеря выкорчеваны деревья, посаженные гитлеровцами для сокрытия следов их преступлений. Верхний слой земли, пропитанный кровью убитых мучеников, полный человеческих костей и золы от сожженных тел… снят. Из него в самом центре бывшего лагеря насыпан громадный курган диаметром пятьдесят метров. Курган вознесен на цоколе высотой в один метр с окошками, через которые видны человеческие кости, челюсти, протезы, волосы… У входа на территорию бывшего лагеря стоит скульптура – Скорбящая женщина с ребенком. Высота скульптуры – пять метров. Она выполнена из сплава цвета ржавчины и… кажется обрызганной кровью»3. [На торжественное открытие этого памятника был приглашен А. Печерский. «По не зависевшим от А. Печерского причинам он на открытие памятника не поехал», – пишет Михаил Лев 4. Причины эти понятны: Печерский был «невыездным».] 

Но история с мемориалом на этом не закончилась. Томас Блатт пишет 5:

«В 1986 году монашеский орден капуцинов, собиравший пожертвования для строительства мемориальной часовни и мавзолея, воздвиг на территории лагеря смерти [Собибор] небольшую церковь. У входа в церковь установлена вырезанная из дерева в натуральную величину скульптура отца Максимилиана Кольбе . Этот священник-францисканец погиб в Аушвице [немецкое название Освенцима] и был впоследствии канонизирован. [Когда в июле 1941г. в наказание за побег из концлагеря одного из заключенных десять других узников были приговорены к голодной смерти, Кольбе попросил, чтобы его отправили на смерть вместо Франтишека Гаевничка – узника, у которого оставалась семья – жена и дети. Кольбе погиб в «голодном бункере» 14 августа 1941 года..] Его фигура расположена за колючей проволокой. Здесь же изображены трубы крематория лагеря смерти. К сожалению, эта скульптура создает впечатление, что среди жертв Собибора были неевреи, в частности католики. В действительности, единственными христианами, погибшими в Собиборе, были десять эсэсовцев и примерно такое же число украинских охранников, убитых во время восстания. 

В 1987 году я возглавил Комитет по сохранению исторических мест, связанных с Холокостом. Наша цель – не просто сохранение этого места, но сохранение Собибора как целостного исторического памятника. Нас поддержали христиане и евреи, крупные бизнесмены, политики и ученые из многих стран мира. Спустя семь лет, в результате долгих и сложных переговоров с польским правительством, мы добились признания за территорией Собибора статуса исторического памятника. Детский сад был закрыт, и теперь здесь только музей Собибора.

Сложнее всего было добиться изменений в неправильном тексте мемориальной плиты. За время переговоров по этому вопросу в стране сменилось три правительства. На основании судебных документов и воспоминаний, оставленных выжившими заключенными и их палачами, в том числе – на основании моего интервью с эсэсовцем Френцелем [см. приложение 1], мы добились, чтобы текст мемориальной плиты гласил правду: жертвами Собибора были 250 000 евреев; к этому была добавлена фраза „и около 1000 поляков“ (т. е. христиан)».

Прервем здесь рассказ Томаса Блатта. В нашем распоряжении нет данных о погибших в Собиборе поляках. В книге Мириам Нович и некоторых других источниках говорится, что на строительстве Собибора использовались евреи и поляки 6. Разумеется, все евреи были уничтожены; возможно, погибли и многие из поляков.

Но есть еще один народ – жертва нацистского геноцида, о котором молчит мемориальная плита в Собиборе. На процессе Эйхмана на вопрос «Только ли евреи доставлялись для уничтожения в Собибор?» свидетель Дов Фрайберг ответил: «Я помню один случай неевреев. Это был эшелон с цыганами. Все остальные были евреи» 7. Мириам Нович также сообщает в своей книге (с. 40), что «кроме евреев, в Собиборе были уничтожены несколько групп цыган».

Сохранилось свидетельство о транспортировке польских цыган из Хелма Любельского в лагерь Собибор. Б. Ставска пишет: «В ноябре 1942 года начались погромы евреев и цыган, и множество их было расстреляно на улицах. Цыган согнали на площадь, они были впереди толпы, а за ними шли евреи. Было холодно, и цыганки жалобно плакали. Они тащили всё, что имели – включая пуховики – на спинах. Но всё это у них отобрали. Евреи вели себя безропотно. Но цыгане сильно кричали – вы могли слышать один сплошной вой. Их увели на станцию и погрузили в крепкие вагоны, которые запломбировали и отогнали через станцию Хелм в Собибор, где сожгли их в печах. Я жила в доме, стоящем поблизости от железнодорожных путей, и могла видеть эти эшелоны. Под конец их даже заставляли раздеваться и увозили голыми, чтобы никто не рискнул выпрыгнуть на ходу. Иногда некоторые из этих поездов простаивали здесь по нескольку часов. Они просили пить через окошки с решетками, но никто не давал им воды, потому что их охраняли немцы, которые стреляли в людей»8.

Продолжим рассказ Томаса Блатта: «Теперь Комитет по сохранению исторических мест, связанных с Холокостом, вместо первоначальной плиты установил новые мемориальные плиты с точной исторической информацией. Мемориальные плиты на пяти языках сообщают, что жертвами Собибора были евреи. Плиты установлены на средства Милкен Фонда и на средства правительств Германии и Нидерландов. [Фонд семьи Милкен (Milken Family Foundation) основан в 1982 году братьями Милкен с целью «помогать людям вести плодотворную и достойную жизнь» 9.] 

В 1993 году, в пятидесятую годовщину восстания, наш Комитет и местные власти провели церемонию в память жертв Собибора. Церемония привлекла внимание членов польского правительства. Были зачитаны письма от президента Леха Валенсы [см. приложение 2] и премьер-министра Сухочки. С речами выступили Марек Эдельман – второй человек в штабе восстания Варшавского гетто, представители правительства и военного командования, раввин и католический священник»10.

Текст на мемориальных плитах гласит11

«На этом месте в 1942-1943 годах находился нацистский лагерь смерти, где были убиты 250 000 евреев и около 1000 поляков. 14 октября 1943 года во время вооруженного восстания еврейские заключенные сломили сопротивление фашистов, и несколько сот узников вырвались на свободу. После восстания лагерь смерти прекратил существование.

„Земля! Не закрой моей крови“ (Иов)12».

Приведем выдержки из очерка историка и журналиста Дженни­фер Розенберг, побывавшей в Собиборе в конце 90-х годов.

«Пребывание в лагере смерти Собибор вызвало у меня сильные эмоции. Первое – это чувство глубокой печали. В этом лагере были убиты 250 000 человек. Их доставляли сюда в вагонах и почти сразу по приезде уводили в газовые камеры. Здесь не было принудительных работ. Из привезенных людей отбирали лишь немногих для работы на конвейере смерти. Всех остальных – сильных и слабых, мужчин и женщин, взрослых и детей – отправляли на смерть.

Первое, что мы увидели, когда вышли из машины, это четыре мемориальные плиты. На всех четырех – один и тот же текст на разных языках. Стоит небольшой домик, по­строенный после войны. В нем – музей „Собибор“. В этом музее мало информации. Выставлены фотографии с короткими надписями, экспонаты, даются некоторые сведения о восстании.

Сохранились рельсы, по которым шли поезда с узниками...

Вот станция Собибор. Она находится напротив лагеря. Я стою на том месте, где узники выходили из вагонов. Отсюда их обманом уводили в газовые камеры. Сегодня здесь магазин строительных материалов…

Справа от музея – длинная асфальтированная дорожка, ведущая в ту сторону, где раньше находился лагерь.

Пройдя некоторое расстояние, мы приближаемся к двум большим памятникам. Здесь находились газовые камеры. Монумент слева – высокий, из камня. Он символизирует систему уничтожения людей. Статуей справа увековечена память о жертвах этой системы. Это женщина, смотрящая в небо. У нее на руке – прижимающийся к ней ребенок. На лице ее отчаяние.

Дорожка ведет дальше. За деревьями – большой курган. Это насыпь из человеческих останков. Увидев этот холм, я была пронзена болью и ужасом. Холм – огромный! Невозможно осознать и поверить в то, что все это – пепел и человеческие кости. Слезы текли по моим щекам…

Холм, поросший травой и сорняками, обведен каменной стеной со стеклянной витриной, в которой пепел и кости. Все долго молчали. Потом мы зажгли свечу и прочитали кадиш [поминальную молитву13.

Следы лагеря смерти в Собиборе продолжают находить даже и в наше время. Вот сообщение от 30 июня 2004 года14:

«Польские ученые обнаружили семь братских могил на том месте, где когда-то стоял гитлеровский концлагерь Собибор.

По данным исследователей, все останки, найденные в могилах, обуглены – в последние месяцы существования лагеря нацисты сжигали [тела убитых] пленников. <...>

Польским ученым удалось обнаружить остатки одного из бараков этого лагеря. В его стене – 1700 пуль. Возможно, это свидетельствует о том, что фашисты расстреливали заключенных Собибора именно в этом бараке. <...>

В следующем году, как только земля оттает, раскопки на месте концлагеря Собибор возобновятся».

Глава польского комитета по охране исторических памятников Владислав Бартозельский, который сам чудом избежал смерти в Освенциме, говорит: «Сложно в это поверить, но были такие, кто утверждал, что событий того времени [т. е. Холокоста] просто-напросто не было».

Пережившие Холокост участники восстания в Собиборе разъехались по разным странам, но многие из них продолжали поддерживать между собой связь – по почте, а при возможности и лично. Большую роль в поддержании этих контактов играл Александр Печерский. Аркадий Вайспапир писал Томасу Блатту (вероятно, в 2001 году): «Пока был жив Саша [Печерский], на нем держалось братство бывших узников [Собибора], проживавших в Советском Союзе, а также узников [из] других стран». Там же он пишет: «В бывшем Союзе нас из Собибора после войны было семь человек. Четверо за это время умерли, в том числе Саша Печерский... Один – Семен Розенфельд – уехал в Израиль. В России, в городе Рязани, живет еще один из нашей семерки – Алексей Вайцен (твой бывший земляк из [довоенной] Польши ). 14 октября он приедет ко мне, и мы вместе отметим день нашего второго рождения. До смерти Саши, когда нас в Союзе было не два человека, мы каждые пять лет съезжались к одному из бывших узников и устраивали встречи . [Одна из таких встреч, в доме А. Печерского, запечатлена в документальном фильме Павла Когана и Лили ван ден Бергх «Восстание в Собиборе».] 

В 1998 году, 14 октября, я был в Израиле, где у Дова Фрайберга мы отметили 55-летие нашего восстания. На встрече были, кроме меня и Дова, еще два бывших узника со своими семьями – Семен Розенфельд и Егуда (Иегуда) Лернер. На встрече был и наш друг – еврейский писатель Миша Лев»15.

Естественно, что многие из бывших узников Собибора эмигрировали в Израиль. В 1963 году в Израиле их проживало около двадцати человек16, в 2003 году – пять человек17. Там, в Израиле, они тоже вместе с бывшими и нынешними соотечественниками торжественно отмечают годовщины восстания в Собиборе. Такое собрание состоялось, например, на Горе Памяти 14 октября 1963 года – в двадцатую годовщину восстания. Несколько ранее – 6 октября – эта дата отмечалась в Доме имени Соколова (Клубе журналистов) в Тель-Авиве. В статье «Они не смирились» 18, посвященной этой годовщине, говорится: «У отважных повстанцев есть убедительный ответ на страшный вопрос: „Почему вы шли, как скот, на бойню?“ Они не шли, как скот, на бойню. Они проявили необычайную силу воли, противостоя нацистам – здоровым, сытым, вооруженным с ног до головы. Они постояли за честь еврейского народа. Они спасли около сорока [на самом деле больше] парней и девушек, и некоторые из них присутствовали 6 октября в Доме имени Соколова». На этом собрании выступили с воспоминаниями Моше Бахир и Эда Лихтман.

В цитировавшемся выше письме А. Вайспапира Т. Блатту говорится далее: «Миша Лев добивается, чтобы в Израиле увековечили память о Печерском, т. е. назвали его именем хотя бы улицу, но пока безуспешно». Все же усилия М. Лева и израильтян – бывших узников Собибора не пропали даром: в 2005 году одна из улиц города Цфата получила имя Александра Печерского. Большую роль в этом деле сыграл, в частности, житель Цфата, многолетний знакомый Печерского по Ростову Лев Диамант19.

14 октября 2008 года в Тель-Авиве (Израиль) состоялась встреча, посвященная 65-й годовщине восстания. Неумолимый ход времени сохранил к этому дню очень немногих бывших узников: в Израиле живут сегодня (апрель 2009 года) всего три человека, двое – в США, по одному в России и в Украине и, возможно, еще где-то. На этой встрече присутствовали четыре узника: Симха Бялович с женой Леей Бялович-Райзер, Семен Розенфельд и приехавший из Киева Аркадий Вайспапир. (Симхе Бяловичу исполнилось 95 лет, остальные ненамного моложе.) Алексей Вайцен не смог приехать из Рязани по состоянию здоровья. На встречу прилетел из Москвы один из трех составителей книги «Собибор» Семен Виленский, пришли журналист Лазарь Любарский – земляк Печерского, автор нескольких статей о нем, и упоминавшиеся выше Лев Диамант и писатель Михаил Лев. На встрече бывшие узники вспоминали о времени, когда они находились на грани жизни и смерти, и о тех собиборцах, которых уже нет. И, конечно же, во всех рассказах незримо присутствовал человек, без которого восстание не состоялось бы – Александр Аронович Печерский 20.

22 февраля 2009 года исполнилось 100 лет со дня рождения А. Печерского. Этой дате была посвящена организованная Московским историко-литературным обществом «Возвращение» встреча общественности Москвы, прошедшая в синагоге на Большой Бронной. На встрече состоялась также презентация первого издания книги «Собибор» 21.


 

Приложение 1

Лицом к лицу с убийцей

Выдержки из интервью, взятого в 1984 году
Томасом Блаттом у бывшего офицера СС Френцеля1

– Вы меня помните?

– Плохо, – ответил он, – вы были маленьким мальчиком.

Вполне невинный ответ. На одно мгновенье я представил, что не было всего того, что когда-то было в реальности. Мы могли быть дядей и племянником, встретившимися спустя много лет, или, возможно, отцом и сыном. Ему было 73, мне – 56. Вполне возможно, что он не помнил меня. Кем я был для него? Но я помнил его. Я никогда не забуду, я не смогу забыть. Каждую ночь мои кошмарные сны напоминают мне о том времени.

– Вы сидите тут и пьете пиво. На вашем лице улыбка. Вы могли бы быть таким же, как любой из наших соседей. Но вы не такой, как все. Вы – Карл Френцель, обершарфюрер СС. Третий по старшинству офицер в лагере смерти Собибор. Вы были комендантом лагеря № 1. Может быть, вы не помните меня, но я вас помню.

Я сильно волновался, когда я сидел напротив него.

– Передо мной это была дилемма, – сказал я ему, – но я решил прийти. Это первый случай, насколько я знаю из литературы о Второй мировой войне, когда обвиняемый и жертва разговаривают лицом к лицу, и я чувствую, что это важно.

Я сказал ему, что я отбросил в сторону моральные колебания и мои чувства и обращаюсь к нему только как объективный исследователь.

Я знаю, почему я хотел поговорить с ним. Как человек, который посвятил свою жизнь воспоминаниям о Собиборе, и как серьезный исследователь истории Собибора, я знал, что оставались вопросы, требующие ответа, и некоторые расхождения в оценке ряда событий. Как бывший старший офицер лагеря смерти, один из немногих еще живущих, он мог дать мне важную информацию и привести сведения о лагере и о восстании, известные только эсэсовцам. Я мог узнать точку зрения немца на все события и разрешить некоторые имевшиеся у меня вопросы. Но почему он захотел поговорить со мной? Я прямо спросил его об этом. Он ответил, что хотел извиниться передо мной лично. Он не мог сделать это в зале суда.

– Я не порицаю вас или других свидетелей, – сказал он. – И я могу честно сказать, что мне жаль вас и всех свидетелей… Необходимость после всех этих лет возвращаться в прошлое и при этом испытывать давление… Они давили и выжимали вас в суде.

Это было мягко сказано. Метод защиты был основан на политике дискредитации показаний свидетелей путем задавания идиотских вопросов. В моем случае, например, меня спрашивали: «Какой высоты было дерево около барака?» Или: «Дубинка, которой Френцель избивал вашего отца, была круглой или нет? Сколько сантиметров?» Посторонний человек, находясь в суде, несомненно решил бы, что я был обвиняемым, а не жертвой.

Теперь, разговаривая с ним за одним столом, в приватной обстановке, в холле отеля, я снова испытывал смешанные чувства. Мое пребывание здесь, с ним, могло быть расценено как осквернение и оскорбление памяти умерших, превращая этого убийцу снова в личность и каким-то образом даже прощая его. Я знал, что многие из выживших будут показывать на меня пальцем. Тем не менее я хотел поговорить с ним. Я знал, что если я уйду, я буду сожалеть, если нет, то буду сожалеть еще больше. Время будет идти дальше, не будет ни меня, ни Френцеля, но то, что будет записано, войдет в историю. Итак, я абстрагировался от чувств.

– Мне было пятнадцать лет. Я выжил, потому что вы взяли меня чистильщиком ботинок, но моего отца, мою мать, моего брата и двести других евреев из Избицы2 вы отправили в газовую камеру.

– Это было ужасно. Я могу сказать вам с сожалением, – сказал он бесстрастным голосом, – что это не только сейчас меня так сильно огорчает. Это огорчало меня и тогда… Вы не знаете, что происходило с нами, и вы не понимаете обстоятельств, в которых мы находились.

Я слышал его, но эмоционально не воспринимал его слова. А мой разум просто сопоставлял то, что он говорил, с фактами. Факты были таковы: действия офицера СС Френцеля выходили за рамки его «обязанностей». Он сознательно и добросовестно отправлял евреев из прибывающих эшелонов в газовые камеры. Что же касалось рабов-рабочих, то он жестоко избивал их за медлительность и за другие «нарушения». Тех, кто заболевал или был пойман на совершении таких «преступлений», как, например, кража еды, он лично отводил к месту казни. Он просил меня понять и пожалеть его за его страдания. Я не чувствовал ни жалости, ни гнева, ничего. Для того чтобы проинтервьюировать его, я выключил все чувства так же, как и сорок лет назад в Собиборе, когда я не позволял себе что-нибудь чувствовать к моим задушенным газом родителям и брату. Если бы я что-то чувствовал, я был бы сломлен и убит.

Сейчас я был объективным репортером и хотел знать, что он чувствовал в те годы. Я сказал:

– Френцель, я хотел бы знать, что вы чувствовали тогда… Были ли вы антисемитом? Или вы делали это, потому что вам приказали? Я хочу знать: верили ли вы, когда вы были там, что то, что вы делали, было правильным?

Наступила пауза. Я не осознал, в какое положение я поставил его. Если бы он сказал «нет», он показал бы себя морально несовершенным нацистом. Если бы он сказал «да», он показал бы себя морально несовершенным человеком.

– Нет, – сказал он спокойно, – но мы должны были выполнять наши обязанности. Для нас это тоже было очень тяжелое время.

Я никак не прокомментировал это сравнение, но спросил, почему он вступил в нацистскую партию. Он удивленно посмотрел на меня, как будто это был глупый вопрос.

– Потому, что была безработица!

Как будто это оправдывало все. Он рассказал мне, что его первая девушка была еврейкой, они были вместе два года, но расстались, когда ее отец, который был издателем социал-демократической газеты «Форвертс», узнал, что он был членом нацистской партии. В 1934 году она эмигрировала вместе с семьей в Америку.

– Вы были членом нацистской партии с 1930 года, – сказал я, – почему сейчас вы переменили мнение?

– Нет, не только сейчас, – ответил он. – Я проклинал нацистов и их лидеров с 1945 года за то, что они сделали. С 1945 года я более не интересовался политикой.

Я отметил, что он переменился во мнении после того, как Германия проиграла войну, но я ничего не сказал. После войны он жил мирно, как любой уважаемый гражданин. После смерти жены он воспитывал пятерых детей. В 1962 году он был арестован на своей работе во Франкфурте, где он работал осветителем сцены. Офицеры полиции спросили, действительно ли его имя Френцель и был ли он когда-либо в Собиборе. Он признал что был.

Мы продолжили.

– Френцель, сколько евреев было уничтожено газом в Соби­боре? Говорят, больше полумиллиона. Это верно?

Он ответил:

– Нет. Я думаю, что не больше 160 000, но железнодорожные документы показывают, что 250 000, и многих еще привозили грузовиками, повозками и пригоняли пешком.

Я сказал:

– Вы религиозны, вы ходите в церковь?

Он ответил:

– Да, очень часто.

Затем я спросил:

– Вы не ощущали противоречий между вашими религиозными верованиями и политической деятельностью?

– Нет, мы были немецкие христиане 3. Все мои дети были крещены так же, как и я сам. Мой брат изучал теологию. Моя жена и я не каждое воскресенье, но каждое второе или третье, всегда посещали церковь.

– И вы как христианин не имели никаких проблем со своим прошлым?

Он немедленно ответил:

– Мне нечего скрывать. Я сожалею, что был замешан в этом деле.

– Но в Собиборе вы не испытывали сожалений, – нажал я.

Он ответил:

– Мы не знали, куда мы едем, до тех пор, пока мы не прибыли. Нам было сказано, что мы едем охранять концентрационный лагерь. Я должен был выполнять свои обязанности.

– Входило ли уничтожение 250 000 евреев в ваши обязанности?

Он посмотрел прямо на меня:

– Я провел в тюрьме более шестнадцати лет и имел достаточно времени для раздумий о том, что правильно и что нет, и я пришел к заключению, что то, что произошло с евреями в те времена, было неправильно. Все эти годы мне это снилось…

Я слушал как будто бы издалека. Я спросил его о детях:

– Как насчет ваших детей сегодня. Они знают? И что они говорят?

Он ответил:

– Естественно, они интересовались Собибором. Они знают, что это было преступлением. Они говорили: «Отец, ты тоже часть этого», и я им объяснил. Но они со мной и не отказались от меня. Они хотели знать все о том, что произошло в Собиборе. Мне приказали отправиться туда, я не был в СС, там было только пять членов СС, остальные были гражданскими лицами в форме СС.

Я спросил, почему он не попросил о переводе, если он не был убежденным нацистом. Он сказал, что хотел этого, он умолял своего брата вытащить его.

– Но известен случай, – сказал я, – когда офицер СС попросил о переводе и получил его. И он не был убит.

Френцель промолчал.

Служащий отеля вошел в комнату. Он наполнил бокал Френцеля и вышел. Мы снова остались одни. У меня было много вопросов к Френцелю. Как выживший, я часто интересовался, что думают нацисты о фильме «Холокост». Видел ли он его? Он покачал головой. Считает ли он, что фильм или хроника могут показать, как все было?

– Нет, – сказал он, – реальность была намного хуже… это было так ужасно, что описать это невозможно.

Неожиданно, как ни старался я избежать этого, перед моими глазами возникла картина: мой друг Леон забит до смерти, ужасно было смотреть на его агонию. Мелькнуло другое воспоминание: стою, слушаю приглушенные крики из газовой камеры… и зная, что в этот момент мужчины, женщины и дети умирают в ужасных муках, обнаженные, я должен был сортировать их одежду. Я постарался удержать репортерский тон, но мой голос задрожал.

– Френцель, – сказал я, – десятки тысяч детей были убиты в Собиборе, и в то же время у вас были дети. Я видел их фотографии. Когда вы видели маленьких детей, пятилетних, годовалых и в возрасте одной недели убитыми, вам приходило в голову, что у вас тоже есть дети?

Я не предполагал, что он воспримет это так. Защищаясь, с нотками гнева в голосе, он сказал, что он никогда не убивал детей, но другие свидетели обвиняли его в этом. В его голосе, до сих пор низком и спокойном неожиданно появились эмоции.

– Я хочу, чтобы вы знали, – сказал он, и я услышал негодование в его голосе, – что был случай, когда Вагнер хотел отправить в газовую камеру десятилетнюю девочку и ее мать, а я этого не сделал.

Потом была пауза, его голос чуть-чуть дрожал.

– Вот почему обвинение в убийстве детей расстраивает меня.

По-видимому, он не расценивал отдачу приказа, как убийство. Кто-то другой расстреливал или отправлял в газовую камеру. Как будто угадывая мои чувства, он продолжил:

– Я осуждаю все, что произошло с евреями. Я могу понять, что вы никогда не забудете, но и я не смогу. Мне снилось все это в течение шестнадцати лет, что я провел в тюрьме. Мне это снилось так же, как и вам.

Несомненно, он не мог сравнивать свои кошмары с моими… но, может быть, это совесть беспокоила его?

Френцель был направлен в Собибор из Хадамара, клиники, где в рамках программы эвтаназии были убиты газом умственно неполноценные немцы. Я упомянул Хадамар и спросил, что он ощущал, убивая немцев. Его голос стал злым. Пленка кончилась. И чтобы не рисковать интервью, я не настаивал на ответе.

Я решил задать менее личный вопрос. Помнил ли он Берлинера? (Берлинер был оберкапо, убитый евреями за жестокость по отношению к его поднадзорным.) Я спросил, является ли правдой то, что он дал разрешение на его убийство. Он откинулся в кресле в позе руководителя.

– Да, – уверенно ответил он. – Я вспоминаю, что это было именно так. Мой капо из банхофкоманды рассказал мне о Берлинере, и мне помнится, что я сказал: «Забейте его до смерти» или что-то похожее.

Его тон был пугающе обыденным, как будто он говорил об избавлении от гнилой картошки. Фактически он сделал это не потому, что он был на стороне заключенных, а потому, что он был в ярости из-за того, что Берлинер обратился через его голову к офицеру СС Вагнеру.

Я спросил его о Цукермане (после более чем сотни плетей его тело было оставлено в луже крови). Да, он вспомнил, он был поваром. Пропало от пяти до восьми килограммов мяса, и он его наказал плетью4 .

– …Позже мясо было найдено, и сын Цукермана сказал: «Мой отец не сделал ничего, это я взял мясо». Я приказал дать обоим по двадцать пять плетей. Если вы хотите знать, я всегда был честен. Я никогда не наказывал зря.

Я никак это не прокомментировал, но подумал, что не всегда он был таким мягким. Другой выживший показывал в суде, что Френцель поймал его пятнадцатилетнего друга с банкой сардин и отправил его к месту сжигания трупов, где его расстреляли.

У меня был другой важный вопрос. Что случилось с голландскими евреями? Он сразу понял, что я имею в виду. Как подобает офицеру, он ответил быстро и четко:

– Польский капо сообщил мне, что некоторые голландские евреи собираются совершить побег. Я доложил это заместителю коменданта лагеря Нейману, и он приказал казнить семьдесят два еврея.

Он забыл упомянуть, что именно он отвел их на казнь. И я не мог не отметить, что его голос и манера поведения теперь стали более уверенными и что у него появилось чувство гордости за свою квалифицированно исполнявшуюся работу.

– Восстание было хорошо проведено, не так ли? – спросил я с некоторой гордостью, но не получил ожидаемого подтверждения или похвалы.

Вместо этого он спросил, знаю ли я, как долго шло восстание?

– Пятнадцать минут, – сказал я.

Он согласился.

– Но мы работали с 3:30 до 5:30, – продолжил я, – и за это время мы уничтожили ваших товарищей. Вы доложили об этом, и позже капитан Вюрбранд5 приехал и казнил всех евреев лагеря. Вы кого-нибудь оставили в живых?

Защищаясь, он быстро ответил, что это не он отдал приказ о казнях, а генерал СС Спорренберг6 .

У меня было еще много вопросов иного характера. Многие беглецы невольно оказались снова около лагеря, совершая вокруг него круги по лесу. Я хотел знать, сколько было поймано. Его лицо засияло. Это был шанс показать свою опытность.

– Около сорока пяти, и со ста пятьюдесятью в лагере – всего около ста девяносто пяти. Тогда я остановил розыскные операции. Около семидесяти были убиты в ходе восстания и погибли на минных полях вокруг лагеря.

Потом, подумав, глядя в даль, он добавил сухим тоном:

– Я рад за каждого выжившего еврея.

Я не прокомментировал это сомнительное замечание. Я оставил тему восстания.

– Вы знаете, – сказал я, – каждый год я езжу в Собибор. Там еще и сегодня можно найти, если поскрести землю, сожженные кости и волосы, которые отрезали у женщин, прежде чем отправить их в газовую камеру.

Я не ждал никакого ответа и не получил его. Я произнес это просто потому, что каждый год, наклоняясь и поднимая кусок кости, я испытываю благоговейный трепет. Я отдаю дань почтения тем, кто погиб. Их кости не позволяют мне забыть. Кажется, что они вопиют о справедливости.

– Френцель, вы знаете, что сейчас у входа в лагерь есть мемориальная плита, и на ней вы можете прочитать: «Здесь нацисты убили 250 000 русских военнопленных, евреев, поляков и цыган»7.

Его глаза заблестели. Опять он ощутил себя начальником в Собиборе, и он уверенно возразил:

– Поляков там не убивали… Цыган там не убивали… Русских не убивали… Только евреев, русских евреев, польских евреев, голландских евреев, французских евреев8.

Я хотел получить подтверждение этому факту. Это было очень важно.

– Только ли евреи уничтожались в Собиборе?

– Только евреи, только евреи, – ответил он.

Я убедился, что это записано на пленку. Я смогу использовать это подтверждение от важного нациста из Собибора для того, чтобы показать официальным лицам коммунистической Польши, что они искажают факты.

Мы немного помолчали. Потом конфиденциальным тоном, как будто между друзьями, спокойно и несколько неуверенно и, как я полагаю, искренне он сказал:

– Господин Блатт, вы знаете, когда я смотрю по телевизору и читаю об Израиле, я спрашиваю себя, как могло так много людей идти на смерть… Когда я вижу в Израиле доказательства их [евреев] мужества, я не могу понять, как это произошло здесь. Это выше моего понимания.

Внезапно я понял, что, возможно, он не чувствовал ненависти к евреям, но презирал их за слабость. Я не дал ему продолжить. Мой голос дрожал:

– Я думаю, что вы хотите меня спросить, почему восстание произошло так поздно?

Не дожидаясь ответа, я продолжил:

– Во-первых, польские евреи уже содержались в заключении в гетто в течение трех лет и были деморализованы. Они были слабы, члены семей были разделены или убиты, их дух был сломлен. Они голодали, они были больны, и среди них были старики и женщины с детьми. И евреи из других стран, таких как Голландия, которые не были в гетто, которые ничего не знали – они были обмануты. Вы же знаете, как это делалось…

Он молчал.

– Кроме того, – сказал я, нарушая молчание, – кто мог поверить в это? Они просто не могли поверить, что немцы способны на такое. Они верили в гуманность. Вы же знаете… фальшивые вокзалы, цветы, обещания.

Я сделал паузу. Он по-прежнему ничего не отвечал.

После недолгого молчания я спросил его:

– Что вы отвечаете, когда многие немцы говорят, что это было не так, что этого никогда не было.

Он ответил:

– Я говорю, что это чистая правда. Это неправильно – говорить, что этого никогда не было.

Я спросил далее:

– Так почему же вы не пойдете в газету и не скажете открыто: «Я – немец. Я командовал там. Я работал там, и все это правда»?

Он ответил, что если он расскажет, каким образом евреи были там убиты, он будет бояться, как еврей Корнфельд. (Предположительно, Корнфельд, один из спасшихся узников Собибора, живущий в Бразилии, отказался давать показания против офицера СС Вагнера, боясь мести.)

Я спросил, что он думает о неонацистах:

– Они сильны или слабы?

– Очень слабы и должны быть запрещены, – ответил он.

– Но если они настолько слабы, почему вы боитесь честно высказаться?

Он наклонился вперед и, как будто показывая пальцем на столе различные направления на воображаемой карте, ответил:

– Они и здесь и там, и если я пойду в прессу – у них есть связи…

Мы проговорили еще несколько часов. Я старался получить больше информации, касающейся взаимодействия нацистов в Собиборе и структуры их организации в лагере. Мне представилась возможность подтвердить факты, которые никогда не были упомянуты на суде и которые были необходимы для написания истории Собибора.

Наше интервью было закончено.

Хотя он и притворился раскаивающимся, он не захотел высказаться откровенно. Сейчас он свободный человек, живущий дома (под предлогом болезни), несмотря на то, что его апелляция была отклонена 12 сентября 1985 года и он был повторно приговорен к пожизненному заключению.

Я добыл некоторую существенную информацию, но был эмоционально разбит. Я заплатил высокую цену. Я чувствовал и все еще чувствую вину и ощущаю себя предателем за то, что взял это интервью. Мое единственное утешение, что моя изданная работа даст некоторое понимание, особенно молодому поколению, того, как и почему такое зло было возможным и как далеко нас может завести ненависть и фанатизм.


Приложение 2

Послание Президента Республики Польша участникам мемориальной церемонии, посвященной пятидесятой годовщине восстания в Собиборе 1

Президент Республики Польша

Варшава, 14 октября 1993 года

Участникам мемориальной церемонии, посвященной пятидесятой годовщине восстания в Собиборе

Есть в Польской земле места, которые являются символами страдания и низости, героизма и жестокости. Это – лагеря смерти. Построенные гитлеровскими инженерами, управляемые нацистскими «профессионалами» лагеря служили единственной цели – полному истреблению еврейского народа. Одним из таких лагерей был Собибор. Ад, созданный человеческими руками. Здесь 50 лет назад заключенные-евреи подняли восстание. У заключенных практически не было шансов на успех, однако они не теряли надежды.

Спасение жизни не было целью героического восстания, борьба велась за достойную смерть. Защищая достоинство 250 тысяч жертв, большинство из которых были польскими гражданами, евреи одержали моральную победу. Они спасли свое достоинство и честь, они отстояли достоинство человеческого рода. Их деяния нельзя забыть, особенно сегодня, когда многие части мира снова охвачены фанатизмом, расизмом, нетерпимостью, когда вновь осуществляется геноцид.

Собибор остается напоминанием и предостережением. Однако история Собибора – это еще и завет гуманизма и достоинства, триумф человечности.

Воздаю долг памяти евреям из Польши и других стран Европы, замученным и убитым здесь на этой земле.

Лех Валенса

 

 

 

http://www.berkovich-zametki.com/2012/Zametki/Nomer3/Gorbovicky1.php

Юлия Могилевская Сельма Вейнберг, женщина, пережившая Собибор В 2010 году в Нидерландах вышла книга Ада де Лимпта «Сельма, женщина, пережившая Собибор». Это история двух людей удивительной судьбы: Сельмы Вейнберг и её мужа Хаима Энгела. Оба были узниками лагеря уничтожения Собибор, бежали оттуда во время легендарного восстания в октябре 1943 года, потом девять месяцев скрывались на польской ферме. Победа над фашисткой Германией не положила конец их бедствиям, лишь в 1957 году они обрели счастье и покой в Соединённых Штатах. Сельма и сейчас проживает там. Несмотря на все перенесённые ею страдания и потери, она не обижена на судьбу, в своих разговорах с Де Лимптом она не раз повторяла: «Мне необыкновенно повезло в жизни». Уход в подполье 10 мая 1940 года, в день вступления немецких войск в Нидерланды, мэр города Зволле Арнольдус ван Валсум обратился к горожанам по местному радио. Он призвал их соблюдать спокойствие, а также осмотрительно вести себя с захватчиками. При этом он не скрывал своей радикальной антинацистской позиции. И вскоре проявил её на деле, закрыв для оккупантов доступ к муниципальной картотеке - он знал, что тех прежде всего интересуют имена и адреса евреев. В конце концов мэр вынужден был согласиться на компромисс: он предоставил новым властям запрашиваемые данные, исключив из них сведения о вероисповедании людей. Протест г-на ван Валсума, которого в итоге сняли с должности, не помог: немцы добрались до нужной информации. В частности этому способствовали сами евреи, послушно явившиеся в январе 1941-го на всеобщую регистрацию населения. Они явно недооценили угрозу со стороны оккупантов, не представляли себе истинные масштабы опасности. Между тем в стране начались гонения против евреев: запретов и ограничений постепенно становилось всё больше. В июле 1942 года в Амстердаме были проведены первые депортации, к октябрю они докатились до Зволле. Во время двух облав - в ночь с 7 на 8 октября и с 17 на 18 ноября - сотни жителей города были арестованы и отравлены в пересыльный лагерь Вестерборк. Ходили слухи, что потом их пошлют на работы в Польшу или Германию. Еврейской девушки из Зволле, Сельмы Вейнберг, среди арестованных не было, она к тому времени жила в Утрехте, по тайному адресу. Сельма родилась 15 мая 1922 года, её родители занимались торговлей, потом стали владельцами гостиницы. В семье кроме неё было ещё трое сыновей. Зимой 1941-го её отец неожиданно скончался от сердечного приступа. А несколько месяцев спустя мать передала отель в собственность города: власти склонили её к этому, чтобы предупредить захват помещения оккупантами. Семья переехала в маленькую квартиру. Сельма позже вспоминала: «Мама была в полном отчаянии: сначала она потеряла мужа, потом своё дело. Гостиница была для неё всем - многие годы. Теперь же она целые дни сидела у окна и вязала». Сама Сельма после окончания школы работала в больничной столовой, а по выходным подрабатывала у пожилых людей домработницей. В сентябре 1942го к ней на улице подошёл католический священник и прямо спросил: «Как ты собираешься избежать депортации в Польшу? Единственный способ - это скрыться у нееврейской семьи». Сельма не знала, что ответить, она никогда не думала о такой возможности. В тот же вечер священник, очевидно сотрудничавший с Сопротивлением, пришёл в их дом. Посоветовавшись с родными, девушка решила последовать его совету. Оказалось, что переезд был запланирован уже на следующий день, и она начала поспешно укладываться. Утром священник ждал её у двери с поддельным паспортом на имя Греты ван ден Берг и двумя велосипедами, на которых они вдвоём отправились в Утрехт. Прощание с семьёй было тяжёлым, Сельма впервые увидела мать плачущей. Позже она узнала, что та упала в обморок после её отъезда. Больше они никогда не увидятся, г-жа Вейнберг была вскоре арестована. Она погибла 12 октября 1943-го в газовой камере Освенцима-Биркенау. Такая же судьба постигла двух братьев Сельмы. Выжил только старший брат, Брам: всю войну он с женой и ребёнком скрывался на удалённой ферме, за четыре года в семье родилось ещё трое детей. После освобождения Голландии Брам Вейнберг возобновил семейное дело: всё тот же отель. Арест Сельма оказалась на богатой вилле, у состоятельной интеллигентной супружеской пары. Те относились к ней сердечно и внимательно, в доме была большая библиотека, часто звучала классическая музыка. Девушка, привыкшая с детства тяжёлому труду, теперь наслаждалась покоем и чтением книг. Однако идиллия длилась недолго. По решению Сопротивления в дом вселились другие евреи, для Сельмы места уже не нашлось. Ей предоставили убежище на чердаке у г-на и г-жи Меккинг в деревне Билт, под Утрехтом. Её новые хозяева (обоим за 50) оказались людьми не такими обходительными и благожелательными как прежние: они потребовали, чтобы она оплачивала своё пребывание работой по дому. Дом был большим, три этажа, девушке не хватало дня, чтобы справиться с уборкой, стиркой, глажкой и чисткой огромного камина. Кормили её плохо. Кроме того она страдала от одиночества, отношения с Меккингами у неё не сложились. Немного лучше она ладила с другими их квартирантами, супругами Могендорф - также скрывавшимися евреями. Вместе с ними она иногда навещала их друзей, проживавших неподалёку. Это было очень рискованно: все евреи, находившиеся на подпольном положении, хорошо знали, что им не только нельзя выходить наружу, но и даже подходить к окнам. По улицам сновали патрули, кроме того прохожие или соседи могли донести на них. Тем не менее, не все люди проявляли должную осмотрительность. 18 декабря 1943 года Сельма, отчаянно скучавшая в четырёх стенах, решила пойти к соседям одна. Этот шаг стал для неё роковым: не успела она позвонить и войти, как раздался другой звонок - в дверях стоял полицейский агент. Он попросил девушку показать паспорт и, внимательно осмотрев его, заявил, что документ поддельный. Сельму доставили в полицейский участок. После войны тот самый агент, нидерландский подданный Ян Сморенбург, заверял, что понятия не имел о том, какая участь ждёт арестованных, и действовал исключительно по приказам немецкого командования. Следствие однако показало, что он состоял в сговоре с неким бывшим уголовником, регулярно предоставлявшим убежище евреям. Сморенбург затем якобы обнаруживал нелегалов, а полученное вознаграждение делил с сообщником. Было подозрение, что и г-н Меккинг, в доме которого скрывалась Сельма, был пособником полицейского. Однако исчерпывающих доказательств этому не нашли, сам же Меккинг всё отрицал. В любом случае - даже если это предположение и соответствовало истине - г-жа Меккинг ничего не знала о деятельности супруга. Ян Сморенбург явился к ней сразу после ареста Сельмы, обвинив её в сокрытии еврейки. Та проявила искреннее удивление: «Еврейка? Не может быть!». Услышав от полицейского, что тот должен провести обыск, она попросила разрешения забежать на кухню, чтобы выключить огонь под закипающим молоком. И воспользовавшись свободной минутой, вывела из задней двери других своих тайных квартирантов: семью Могендорф. Два дня спустя стражи порядка снова пришли в дом, в этот раз вместе с Сельмой - чтобы забрать её вещи. Девушка обратилась к хозяйке с извинением за то, что скрыла от неё своё происхождение. По-видимому, обе женщины хорошо сыграли свою роль, поскольку к г-же Меккинг никаких мер не применили. Сельма потом вспоминала: «Мы поднялись на чердак. Мою постель осмотрели и нашли под подушкой кусок хлеба: ведь я постоянно недоедала, поэтому иногда откладывала что-то съестное. Агенты обрадовались и сказали хозяйке: вот смотрите, какой чёрной неблагодарностью платила вам еврейка. Вы дали ей кров, а она вас обкрадывала». Собибор После двухнедельного пребывания в амстердамской тюрьме Сельму направили в нидерландский пересыльный лагерь Вюгт. Несмотря на скудную еду и постоянный холод, она не жаловалась. Была довольна, что работала в прачечной - это было намного легче, чем строительные работы, на которых было занято большинство заключённых. 31 марта 1943 года её перевели в другой транзитный лагерь, Вестерборк, где она оставалась лишь неделю. 6 апреля длинный состав увозил её вместе с 2200 другими заключёнными в незнакомое им место: Собибор. Шестьдесят семь лет спустя Сельма рассказывала: «Я раньше никогда не слышала этого названия. Надеялась встретить там свою мать: я знала, что её тоже арестовали. В вагоне нас было около шестидесяти человек, сидели на соломе, ведро служило туалетом. Все чрезвычайно нервничали и гадали, куда нас везут. Все хотели смотреть в окно, но одновременно это было невозможно, поэтому установили очередь. Поезд проезжал мимо очень бедных деревень, поэтому мы решили, что это Россия. Некоторые крестьяне, видя нас, проводили ладонью по шее. Мы думали: антисемиты, желают нам смерти. Позже поняли: они хотели предупредить нас, что мы едем навстречу смерти». По прибытии заключённых выстроили в ряды, немецкие офицеры внимательно разглядывали каждого и выкрикивали: ты сюда, а ты туда. Сельма оказалась в группе голландских молодых женщин, им было приказано ждать следующих распоряжений. Мимо прошла большая шеренга их недавних попутчиков, потом они узнали, что тех отправили в газовую камеру. Их же самих разместили в бараке - в зоне, именуемой Lager 1. Неожиданно Сельма увидела своих односельчан из Зволле - трёх молодых людей - и весело поздоровалась с ними. К её удивлению те не ответили, а взглянули на неё мрачно, отчуждённо и даже с упрёком. Сельма: «Я им сказала: привет, как поживаете, вот здорово, что мы встретились. Я понятия не имела, куда попала. И что означает огромное зарево в другом конце лагеря и ужасный запах, доносившийся оттуда. Позже я узнала, что там сжигали трупы». В тот же день новоприбывшим приказали устроить концерт перед командованием лагеря. От каждого требовали спеть, сыграть на музыкальном инструменте или сплясать. Сельма была хорошей плясуньей, её партнёром стал Хаим Энгел, двадцатишестилетний польский еврей. «Он вообще не умел танцевать, - вспоминала она, - и выглядел ужасно. Совсем лысый и одет странно. Он объяснил мне, что носит две пары брюк, чтобы было не так больно, когда бьют». Хаим станет мужем Сельмы. Они проживут вместе шестьдесят лет. Хаим Сельма и Хаим быстро подружились, вскоре дружба переросла во влюблённость. Несколько часов в день, между ужином и сном, они проводили вместе. Общались на ломанном немецком. Персонал насмешливо называл их Braut und Bräutigam (жених и невеста). К моменту их встречи Хаим находился в лагере пять месяцев. До этого сражался в польской армии против немецких захватчиков. Потом попал в плен, был отправлен на принудительные работы в Лейпциг, где несколько месяцев подметал улицы. А в ноябре 1942 года оказался в Собиборе, вместе со своим братом. Молодые люди к тому времени уже наслышались об ужасах лагерей, но полагали, что всё это пустые слухи. «Зачем им убивать людей, особенно молодых, - рассуждали они, – когда их можно задействовать на работах?» По прибытии братьев разлучили, Хаима направили на сортировку одежды. Чьей? Он не знал. На следующий день в его руках оказались брюки брата, в кармане лежала семейная фотография. «Это был один из самых чудовищных моментов моей жизни», - рассказывал позже Хаим. Другое страшное воспоминание связано со стрижкой узниц перед их отправкой в газовую камеру. По-видимому, рабочих рук среди персонала не хватало, поэтому использовали заключённых. Хаим: «Я стриг женщин два раза. Первая группа была из Польши, они знали, что им предстоит. Все кричали и плакали - это было ужасно. Вторая группа только что прибыла из Голландии. Они ничего не ведали и вели себя спокойно, одна спросила меня на немецком: 'А как вообще здесь живётся?'» Как и Хаим, Сельма сортировала одежду убитых заключённых. Она считает, что благодаря этой работе избежала голодной смерти: «Лагерная пища была ужасной, некоторые не переносили её, поэтому ничего не ели и умирали. Но те, кто разбирал вещи, часто обнаруживали в карманах что-то съестное: хлеб, шоколад, а то и консервы. Эти находки нужно было тут же незаметно съесть или спрятать, иначе могли расстрелять на месте. Так у меня на глазах убили одного мальчика - из-за баночки сардин. Кроме того мы могли взять себе что-то из одежды, например, надеть на себя куртку из груды тряпья, а туда положить свою. Почему-то на это охранники смотрели сквозь пальцы. Хотя могли и избить, в зависимости от настроения». В одежде убитых Сельма иногда находила драгоценные камни, ювелирные украшения и деньги. Всё это она отдавала Хаиму, а тот закапывал ценности в тайном месте. «Если мы когда-то окажемся на свободе, золото и бриллианты нам очень пригодятся», - говорил он. Оба, как и все узники Собибора, надеялись на освобождение. Хотя понимали, что шанс на это ничтожен Побег В августе 1943 года Сельма заболела тифом. Это почти наверняка означало конец: если узник болел больше трёх дней, его расстреливали. Сельму спасли Хаим и подруги. Они ухаживали за ней и помогали во всём. Буквально тащили в сортировочный барак, где старались скрыть её от глаз охранников, давая ей возможность отдохнуть. Сама она припоминает это время смутно: в памяти лишь осталось, что всегда кто-то был рядом, что её куда-то вели, укладывали, потом будили… Между тем в лагере готовилось восстание. [i] Сельма: «Я ничего об этом не знала. Лишь вечером накануне Хаим сказал, что на следующий день я должна ждать его в четыре утра. И натянуть на себя как можно больше одежды - в несколько слоёв». Хаим не входил в тайную организационную группу, но о предстоящем восстании знал. И в итоге принял в нём участие: убил 22-летнего эсэсовца. Хаим: «Тот, кто должен был его ликвидировать, в последний момент испугался и тогда это задание поручили мне. Я тоже сомневался, смогу ли зарезать человека, пусть и нациста - не в бою и не в целях самозащиты. Но смог, у меня не было выбора, иначе весь план мог провалиться. Я вонзил ему нож в самое сердце, при этом думал о своих родителях, брате и обо всех убитых евреях». Нож Хаиму дала Сельма, еврейский нож для ритуально забоя, который она нашла ранее, в сортировочном бараке. Сама она едва это помнит. «Я была ещё очень слаба - после тифа. Помню только, что весь лагерь вдруг пришёл в движение, все бежали к выходу и кричали ‘ура’. Мы тоже бежали. Я видела, как люди подрывались на минах». Сельме и Хаиму удалось добраться до леса, они примкнули к группе поляков из Собибора. Но вскоре отделились от них, поскольку к Сельме, как к иностранке, не говорящей по-польски, остальные отнеслись настороженно. Дней десять молодые люди шли по лесу, они надеялись найти убежище у польских крестьян. Не просто так, а за солидное вознаграждение: Хаим захватил с собой все припрятанные ими бриллианты, золото и денежные купюры. Сельма: «Мы стучались в дома, некоторые сразу захлопывали перед нами дверь, другие давали хлеб и воду - взамен на деньги. Но никто не хотел дать нам приют. Хаим рассчитывал добраться до фермера, у которого он когда-то работал. Мы ориентировались по солнцу и звёздам. Наконец один крестьянин сказал, что хочет помочь нам. Но в его доме, в центре деревни, скрываться было опасно. Он отвёз нас к брату, на удалённую ферму». Так Сельма и Хаим оказались у Адама и Стефки: бездетной супружеской пары средних лет. Что руководило теми - только ли меркантильные соображения или также сострадание, желание помочь ближним - сказать трудно. Так или иначе, это были бедные люди: возможно, ради щедрого вознаграждения они пошли на риск. Они поместили беглецов на чердаке конюшни и обращались с ними довольно бесцеремонно, регулярно напоминая, что они евреи и должны знать своё место. Тем не менее Хаим и Сельма старались поддерживать с хозяевами хорошие отношения: они были полностью зависимы от них, да и общаться им больше было не с кем. Целые дни они сидели или лежали у себя на чердаке, никто не должен был услышать их шагов. Однако Хаим иногда нарушал запрет и ходил, чтобы размяться. Как-то его услышала двоюродная сестра Адама: она зашла в гости и заглянула в конюшню. Стефке удалось отвлечь гостью, эпизод остался без последствий. Квартиранты же получили строгий выговор от хозяев и по их настоянию переселились на чердак хлева - место ещё более сырое, тёмное и тесное - там просто нельзя было вытянуться во весь рост. На чердаке Сельма и Хаим целые дни проводили наедине. Они по-прежнему были влюблены, а теперь познали и физическую сторону любви - новую для них обоих. Сельма: «Мы были неопытны и никак не предохранялись. В какой-то момент я стала подозревать, что беременна. Я была в отчаянии. Аборт представлялся мне единственным выходом, но как его устроить? Думала: лучше бы меня умертвили в газовой камере. Я рассказала о своих предположениях Стефке. Та ругалась на чём свет стоит. Кричала, чтобы мы убирались вон». К счастью, фермеры позволили молодым людям остаться, ведь было ясно, что освобождение не за горами. Всего беглецы провели в укрытии девять месяцев. Чтобы чем-то заполнить дни, они вели дневник, а также занялись вязанием. Сельма научила Хаима этому искусству, и они связали для своих нелюбезных хозяев несколько свитеров, брюк и носков. Наступило лето, и жизнь на тесном душном чердаке стала ещё невыносимее, жильцов одолевали насекомые, их еду таскали огромные крысы. К тому же оба подцепили какую-то кожную инфекцию. Они умоляли Адама привезти им из города мазь, а тот требовал платы, хотя знал, что квартиранты уже отдали ему все свои ценности. Лишь, когда Хаим предложил часы - единственное, что у него осталось - молодые люди получили спасительную мазь и витамины, избавившие их от неприятного недуга. 24 июля 1944 года в деревню вошли советские войска, и Сельма с Хаимом наконец смогли выйти на улицу. Сельма: «Это было невероятно - нам не надо было больше прятаться. Хотя после нескольких месяцев без движения я едва могла передвигаться, на второй день мы прошли целый километр, чтобы показаться врачу. Доктор был молодым и неопытным, он лишь подтвердил мою беременность. Очевидно, я была на шестом месяце». Между тем окрестные жители немало возмутились, узнав, что их односельчане скрывали евреев. И стали упрекать тех, что ради денежной выгоды они подвергли опасности других, ведь в случае обнаружения беглецов нацисты уничтожили бы всю деревню. Сельма и Хаим также ощущали на себе враждебность населения и поняли, что им надо поскорее уходить. Они распрощались со своими хозяевами. Сельма: «Наши отношения были сложными, особенно со Стефкой. Но я навек благодарна этим людям - они спасли нам жизнь». Благодарность Сельмы и Хаима не ограничилась словами. Потом долгие годы они регулярно посылали фермерам вещи и деньги. Возвращение Сельма и Хаим перебрались в Хелм, город на юго-востоке Польши, где поселились в приюте для евреев, вернувшихся из лагерей. Хаим устроился на работу в больницу, Сельма зарабатывала шитьём. Но пробыли они в Хелме всего несколько недель - из-за неприемлемых бытовых условий: в их комнате проживало ещё восемь мужчин, царили грязь и антисанитария. Молодые люди переехали в Парчев, где им предоставили домик - холодный, полуразвалившийся, но без соседей. 9 октября 1944 года появился на свет их сын Эмиль, здоровый и спокойный мальчик. Казалось, все беды остались позади. Хаим работал целые дни, Сельма сидела дома с ребёнком. Но в январе 1945-го Парчев - как и ряд других польских населённых пунктов - охватила волна антисемитизма. Начались погромы, от рук поляк погибло несколько евреев. Семья перебралась в Люблин, где было относительно безопасно, и вновь - уже который раз - начала налаживать и благоустраивать жизнь. Хаим и Сельма узаконили свои отношения. Они не могли нарадоваться маленькому Эмилю. Но оставаться в антисемитской Польше они не собирались. Сельма мечтала о возвращении в Голландию, этого же хотел Хаим: наслышавшись рассказов жены, он проникся симпатией к незнакомой ему стране. В апреле 1945-го они выехали поездом в Одессу, чтобы оттуда морем добраться до Марселя, а затем по железной дороге - в Нидерланды. Они не знали, что в пути их поджидает новая трагедия. Хаиму - несмотря на брак с нидерландской поданной - не дали разрешения на въезд в Западную Европу, и он пробрался на борт судна тайно. Сельма очень боялась, что обман раскроется: «Из-за стресса у меня почти пропало молоко. Я пошла на судовую кухню, там мне дали молоко, но, по-видимому, для Эмиля оно было слишком жирным. Он и так уже болел - вероятно, дизентерией, из-за плохой воды в поезде. От молока ему стало совсем плохо и 23 мая он умер. Ему было семь с половиной месяцев. Его тело бросили в море». 1 июня 1945 года молодая семья прибыла в Зволле, родной город Сельмы. Они начали путь втроём, а прибыли вдвоём и были раздавлены горем. Супруги поселились в гостинице, возглавляемой братом Сельмы, Брамом Вейнбергом - единственным из её семьи, пережившим войну - и стали совладельцами отеля. Хаим, способный к языкам, легко овладел голландским, он быстро привык к жизни на новом месте. Ему нравились местный умеренный климат и спокойный дружелюбный менталитет нидерландцев. Но Голландия так и не стала для него второй родиной: осенью 1945-го он получил отказ в получении вида на жительство и предписание вернуться в Польшу. Хаим и думать не мог о возвращении, он перешёл на нелегальное положение и несколько месяцев скрывался у друзей в Амстердаме. Шестьдесят пять лет спустя Сельма не может говорить об этом спокойно: «Снова уход в подполье, но не под немцами, а после Холокоста, после победы…». Между тем власти Зволле стали сомневаться и относительно Сельмы: имеет ли она, как жена польского поданного, право проживать в стране? После бесконечных бюрократических проволочек из Министерства юстиции пришёл ответ - положительный! Обоим позволили остаться. Однако не на основании того, что Сельма имела нидерландское гражданство, и Хаим являлся её законным мужем. Тем более не учитывалось их лагерное прошлое и участие в восстании. Просто Польша в тот момент не принимала бывших граждан, а голландские лагеря для беженцев, ждавших разрешения на выезд, были переполнены. Так или иначе, ничто теперь не мешало молодым людям строить своё будущее. Они решили начать собственное дело и открыли модный бутик, который скоро стал приносить хороший доход. У них родились двое детей: дочь Лиди и сын Фердинанд. Хаим был доволен жизнью, но Сельма не чувствовала себя счастливой. Горечь от приёма, оказанного им Голландией, не проходила, к тому же всё в Зволле напоминало ей о погибших матери и братьях. В 1951 году семья эмигрировала в Израиль, где занялась торговлей овощами и фруктами. А в 1957-м местом их проживания - теперь уже окончательным - стали Соединённые Штаты. Хаим не захотел оставаться в Израиле, где его регулярно призывали на военную службу, тогда как после Второй мировой он твёрдо решил не иметь с армией ничего общего. В Коннектикуте, штате на северо-востоке Америки, супруги первое время брались за любую работу. Позже Хаим, уже ранее неоднократно проявлявший незаурядный коммерческий талант, открыл ювелирный магазин. Жизнь налаживалась, дети росли. Чудовищный опыт Холокоста постепенно становился прошлым Сейчас Сельма живёт в городе Бранфорд, в большом доме с садом. У неё есть внуки и правнуки. Хаим умер в 2003 году, в возрасте 87 лет. Несмотря на свои года и неутихающую скорбь по умершему мужу, Сельма сохранила энергию, интерес к жизни и оптимизм. В своих разговорах с писателем Адом де Лимптом в 2010-м она часто повторяла: «Мне необыкновенно повезло, меня постоянно оберегал ангел-хранитель». Она была рада возможности рассказать о том, что ей пришлось пережить во время войны. У неё всегда была такая потребность, но в их доме на эту тему было наложено табу. И теперь, вспоминая о жёлтой звезде, облавах, арестах, поездах на восток и газовых камерах, она - словно удивляясь - то и дело спрашивала: как такое было возможно? http://www.berkovich-zametki.com/2013/Zametki/Nomer9/Mogilevskaja1.php


Обновлен 28 окт 2013. Создан 30 мар 2012



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
Shalom - Free Jewish Dating
html clock бесплатные часы для сайта
Flag Counter  Заметки по eврейской истории Еврейские Знакомства :: JewishClub.com Покупки в Германии: авиабилеты, звонки, посылки, автомобили счетчик посещений LINK_ALT Объявления и сайты русской Германии Еврейский мир "ROT SCHILD" Вас приветствует! www.lirmann.io.ua